|
И тогда он стремился овладеть ею физически, чтобы ему принадлежал и этот блеск, и эти тени. Потом он вспоминал её ресницы, её щеки, и страсть овладевала им с прежней силой. Вдали от Каты Джем продолжал страдать, но страдания его теперь стали иными. Он по-прежнему грезил о Кате по ночам, но теперь она принадлежала ему, и он не переставал желать ее.
Они как бы вошли вдвоем в Царство Вечности. Они обнимались, они тянулись друг к другу голодно, жадно. Они срывали друг с друга одежды. В Круге Познания, нагие, жаждущие друг друга, падали на ложе из лепестков. Она была коварна и дика. Она смеялась над ним, играла с ним, тянула его за волосы, царапала и кусала. Валила его наземь, не утоляла его страсти, когда он умирал от нее. — Ненавижу, ненавижу тебя! — рыдал порой Джем. Однако то была сладкая мука. Но как же он любил Кату, когда она целиком принадлежала ему? Они опускались на лепестки, и тогда Джем мстил девушке за свои страдания. Куда девалась его робость, его мальчишеская стеснительность! Им владела только неодолимая сила страсти, он знал только один путь — путь, который вел к удовлетворению этой страсти. Она, рабыня его желания, стонала и обнимала его. Но и он был её рабом. Очарованный, изумленный, юноша был беспомощен перед своей возлюбленной, перед таинственной смуглостью её кожи, перед черной гривой её длинных волос. Он любил в ней все — гладкие, крепкие руки и ноги, плавную линию живота, маленькие упругие груди… Ему нравился её запах, её прикосновения. Его пальцы бродили по её телу, любовно исследуя каждую выпуклость, каждую ложбинку, их губы встречались, их языки сплетались, словно змеи. Желание вновь и вновь просыпалось в Джеме и требовало выхода. В мире не существовало ничего, кроме них двоих, да и не могло существовать. Казалось, время остановилось, вся остальная жизнь прекратилась, не было ничего реального, кроме их радостной любви, их страсти друг к другу. Он любил ее, он ничего больше не хотел — только быть с ней, только ощущать этот жар, это тепло. Снова и снова. С ней. Навсегда.
ГЛАВА 57 ТРИ ЖЕНЩИНЫ
Умбекка довольно вздохнула. Глядя в зеркало при свете послеполуденного солнца, она видела перед собой легкую, воздушную фигуру в платье из бледно-голубого муслина. Ткань была не однотонная, на ней пестрели мелкие цветочки. Тонкие серебристые нити, которыми был расшит лиф платья, таинственно мерцали. Юбка ниспадала свободными волнами и была так легка, что для её описания напрашивалось слово «невесомая». Именно так отозвался о платье Умбекки капеллан, а капеллан о подобных вещах судил безошибочно. Как и обо всем прочем. Эффект воздушности усиливался за счет отделки, выполненной из тончайших варбийских кружев. Для сезона Терона наряда лучше не придумаешь! Умбекка повертелась перед зеркалом. На этот раз она обошлась без помощи Нирри. Платье было прислано из Агондона по заказу капеллана. Одно из многих нарядов, преподнесенных Умбекке капелланом. Чего теперь у нее только не было — и бальные платья, и вечерние, и утренние… он был так добр. Так участлив. Так предусмотрителен. Умбекка просто обожала получать чудесные свертки, перевязанные ленточками. Обожала хруст бумаги, благоухание ткани. Она восклицала: «О капеллан!» Порой она даже вскрикивала более фамильярно: «Эй, ну что вы!» Теперь она целыми днями наряжалась. В дверь кто-то тихо, робко постучал — так же тихо и воздушно, как прозвучал этот стук, так было тихо синее небо за открытым окном. Стук был столь же невесом, как волшебное создание в зеркале. Негромко щебетали птицы. — Девчонка, ты? — бросила через плечо Умбекка. Нирри явилась как бы ниоткуда. — Как тебе кажется, у меня нос не блестит? — Ну, разве что совсем немножко, мэм. |
