От Стефеля разило какой-то дрянью. Наверное, спал в сточной канаве. Порванную куртку украшали пятна блевотины. К давно не мытым седым волосам прилипли солома и колючки. Схватив Джема за плечи, пьяный слуга уставился ему в глаза. У самого Стефеля глаза были красные, как у кролика, и заметно косили.

— Ты меня… не у-у-убьешь, м-молодой хозяин, а?

Не хотелось Джему даже дышать рядом со Стефелем, но он не смог сдержаться.

— Стефель, посади меня в кресло!

Слуга на приказ Джема никак не ответил. Он отпустил плечи Джема, отхлебнул из бутылки и, покачиваясь, побрел вдоль развешенных на стене портретов, другой рукой волоча за собой мальчика.

А ноги Джема волочились по полу.

— Стефель! Перестань!

Но Стефель не унимался.

— Я-то ведь п-подглядывал за тобой, парень. За тобой и за дружком за твоим. К-карлики — это к счастью, ты не знал? У-у-у королей при д-дворе завсегда карликов держат. Н-ну, это, само собой, при прежнем короле было так. И ведь карлику, шельме, все, что хочешь, можно было болтать, ну, буквально, все что хочешь! Я того, и сам бы карликом стал с превеликим моим удовольствием, а ты? Ну а ты и так карлик, считай. Ног у тебя нету. А?

Пьяница снова расхохотался, хватка его ослабла, и Джем заскользил на пол.

Стефель подхватил его.

Джем чуть не плакал. У него соскочила одна туфля, рубашка задралась.

Стефель и раньше был плохой, но сегодня — особенно.

— Глянь-ка. — И он развернул Джема лицом к портретам. — Эрцгерцоги Ирионские. Тысячу циклов правили. Или… что я такое говорю? Тысячу, разве. Да нет, десять тысяч, нет, даже сто десять сотен тысяч они были главные на скале Икзитера. Ну а кто правит скалой, тот правит и Тарном, ты это знаешь, парень? Должен знать, должен!

Стефель поволок Джема вдоль линии портретов. Он шагал все быстрее и говорил все громче. Что-то об эрцгерцоге. Что-то о короле. Что-то про какое-то донесение, которое должен был доставить какой-то старик.

Портреты пролетали перед глазами Джема.

Они тянулись и тянулись, и сыновья сменяли отцов. Джем и прежде проезжал на кресле мимо этих портретов. Если он ехал медленно, они мрачно нависали над ним. Если ехал быстро — они вспыхивали и поблескивали, но никогда еще они так не смотрели на него, как сегодня. На некоторых портретах были изображены молодые леди, на других — старики, на одних — бородатые, на других — безбородые. Одни в париках, в шляпах с перьями, другие в остроконечных шлемах. Одни с накрахмаленными стоячими воротниками, другие в камзолах с расшитыми золотом и драгоценными камнями манжетами. Одни с оружием. Другие — без. Одни сжимали в руках свитки пергамента, другие — мечи. Однако на всех портретах была отчетливо прорисована правая рука с перстнем — символом знатного происхождения. Все изображенные на портретах мужчины были стройными, с длинными и тонкими пальцами. По глазам, по линии скул в каждом из них чувствовалась принадлежность к роду эрцгерцогов Ирионских, и Джему все эти люди напоминала Тора.

Стефель крепко прижал юношу к себе.

— Благороднейший род! Верны были королю мильон мильонов циклов! Ты знал это, парнишка? А я им служил! И мой отец им служил! И отец моего отца моего отца… — Пьяница качнулся. Казалось, вот-вот упадет и задавит мальчика.

Но не упал. Расхохотался, запрокинул голову, потом опустил и приблизил свою физиономию прямо к лицу Джема. В хриплом голосе Стефеля вдруг появилась странная, нарочитая заботливость. Отчаянно шепелявя щербатым ртом, он выговорил:

— Знаешь, кто твой отец, парнишка?

Джем вскрикнул.