Странно — чем больше усилий она прилагала к тому, чтобы нарисовать в памяти портрет Йена, тем отчетливей вырисовывались перед нею детали его жилища. Безусловно, у каждой вещи в этом доме был свой шарм. Мебель тоже может соблазнять, вот только непонятно: она такая сама по себе или ей передаются способности хозяина? Перед Малин возник карикатурный образ: дом, как цветок-ловушка, раскрывается перед гостьей, а его хозяин в глубине только ждет момента, когда она потеряет бдительность и станет легкой добычей. Приятно ли чувствовать себя мухой?!

Но, собственно, почему она должна так переживать? Большинство ее приятельниц сочли бы все это милым приключением и потом, встретив своего случайного любовника, не преминули бы с ним пококетничать. А ей даже страшно представить, что она когда-нибудь снова встретится с Йеном.

Но ведь ей никогда еще не было так хорошо в постели! Йен, этот бывалый плейбой, разбудил в ней что-то неизвестное самой девушке. Несколько лет с Бьорном приучили Малин к тому, что занятия любовью состоят из взаимных уступок. Бьорн не появлялся у нее неделями — и она гасила в себе желание, словно могла приберечь его про запас. А когда он появлялся на пороге ее квартиры, нужно было сразу же раздувать дремлющие искры, не отвлекаясь на те перемены, что происходили каждый раз в Бьорне. Получалось, что она занималась любовью со своим представлением о нем — живой человек рядом носил то же имя, был похож на него, но ей вечно не хватало времени, чтобы распознать в нем то нежное существо, что когда-то пробудило к жизни ее любовь. И она вспоминала, стараясь в воспоминаниях не отставать от стремительного напора его страсти. Потом, лежа рядом с ним, Малин вглядывалась в его лицо и восстанавливала в нем прежнее, извлекая на свет по одной черточке: лоб чуть больше нахмурен, но линии висков — те же, губы улыбаются все так же мягко, хоть чаще стали кривиться в неприятной гримасе. Это было похоже на то, как реставратор по рисунку восстанавливает лепнину. Некоторые выступы или углубления не поддаются — и тогда их оставляют такими, как есть. Малин поступала так же: обнаружив необратимые изменения в чертах любимого лица, мирилась с ними, добавляя в копилку памяти, чтобы в следующий раз узнавать и их.

Это всегда был один и тот же ритуал, каждый раз проводимый ею очень тщательно, чтобы ничего не упустить. До сих пор Малин была уверена, что больше ей ничего не нужно. С Бьорном все кончено, но со временем она встретила бы кого-то другого, кому могла бы доверять, и с этим мужчиной у них тоже появились бы свои привычки на двоих, свой условный язык, и она бы точно знала, что в нем ей нравится, и с удовольствием бы каждый раз снова убеждалась, что он — все тот же, ну, может, совсем немного изменился.

Йен не дал ей присмотреться к себе. Здесь что-то было не так: может, он знает какие-то приемы, которые действуют на женщину помимо ее воли? Все ее привычки, все “нравится-не нравится”, были отставлены в сторону, как лишнее и несущественное, а на поверхность вышла новая безличная сила, и она увлекла Малин, подчинила своей воле. После такой встряски девушка чувствовала себя не то опустошенной, не то очистившейся. Собственное тело казалось ей незнакомым, словно его подменили. По рукам, ногам и животу то и дело пробегала теплая судорога, а потом на некоторое время устанавливалось что-то, похожее на штиль — словно тела и не было вовсе.

Возле кровати послышалось слабое шуршание.