Малин продолжала свои многословные невнятные объяснения и, вглядываясь в еще как бы не определившиеся черты лица Олафа, думала, что лучшего танцора для этой партии и представить невозможно. Вот он прижимается к сцене, трепеща всем телом, — и рассеянная Фригг не замечает его… Малин так увлеклась этой воображаемой картиной, что неожиданно умолкла на середине фразы. И спохватилась, лишь когда недоумевающий Олаф опять начал о чем-то переспрашивать.

— Ты же все так тонко чувствуешь, — сказала она. — Я просто уверена, что у тебя получится замечательно! Ну что, ты согласен танцевать?

— Хорошо, только, может быть, ты потом объяснишь как-нибудь попонятнее?

— Конечно, — уверенным тоном ответила Малин, в глубине души подозревая, что ей придется потратить на работу с Олафом не меньше сил, чем на все остальные партии, вместе взятые.

Высокий дом с погашенными окнами. Ее дом. За последние месяцы Малин так часто видела эту картину. Погашенные окна усиливают одиночество человека, находящегося на улице, а редкий огонек в темноте, наоборот, сулит тепло и сочувствие. Подходя к своему дому, она всегда так надеялась, что хотя бы одно окно светится! Так же, как во время спектакля старалась найти внимательные глаза, ради которых стоило продолжать танец. Но сегодня все окна были темны.

Каждый раз, когда опускался занавес, Малин казалось, что она больше не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Но потом она доползала до душа в гримерке, и появлялись силы, чтобы одеться и идти домой, а иногда и для того, чтобы поехать куда-нибудь вместе со всей труппой и полночи отмечать день рождения или какое-нибудь другое событие. Настоящая усталость накатывала, когда в лифте она нажимала кнопку своего этажа. Расстояние от лифта до двери квартиры превращалось в почти непреодолимую дистанцию. Бывали дни, как, например, сегодняшний, когда она всерьез опасалась, что упадет, едва только переступит порог.

Пока девушка возилась с застежками пальто, раздался телефонный звонок. Поборов искушение не брать трубку, Малин добрела до аппарата и упала в кресло рядом с ним. В трубке раздался голос Йена.

— Так и думал, что ты сегодня появишься поздно.

— Да, много работы, — с трудом выдавила Малин, не испытывая никаких эмоций оттого, что он все-таки позвонил ей.

— Я хотел бы увидеть тебя.

— Хорошо, — пробормотала девушка.

— Завтра?

— Завтра это невозможно — я занята весь день.

— Значит, послезавтра?

— Да.

Повесив трубку, она долго сидела не шевелясь и смотрела куда-то невидящим взглядом. У нее не было сил радоваться этому звонку, на который она уже не рассчитывала, или досадовать на себя за безволие, с которым она согласилась на встречу. Конечно, она не верила, что Йен имеет отношение к несчастьям ее соседа Юхана — это предположение было бредовым. Но между нею и Йеном было одно очень существенное различие. Он прекрасно чувствует себя в реальном мире, а она постоянно промахивается мимо подлинного смысла вещей и чужих поступков. Он всегда знает, что делает, а Малин не смогла бы толком объяснить и половины своих поступков. И уж конечно, у него не бывает галлюцинаций и снов с продолжением. Из этой-то разницы и рождалось ее недоверие: едва ли он когда-нибудь сможет понять ее…

Девушка почувствовала, что голодна, и, заставив себя подняться с кресла, застыла перед открытой дверцей холодильника. Половину грейпфрута и йогурт надо оставить на завтрак, но есть немного сыра, открытая банка оливок и полбутылки красного вина, оставшегося от спасительного глинтвейна.