Город войны жил по своим законам — цыкали пули снайперов, лопались мины, ныла авиация, наугад молотила артиллерия, тянулся дым от нефтехранилищ.

— Ха, — сказал Ваня. — Гляди, Алеха, снег, — и подставил ладонь.

— Снег, — согласился я. — Еще белый, потом будет, как сажа.

— Хорошо сейчас у нас, — замечтался; снежинки дрожали на его ресницах, как снег на лапах ели.

— Ты про свое Срелково? — догадался.

— Ага. В баньку бы сейчас, веничек березовый да вдовушку сдобную…

— Вдовушка подождет, — просматривал мертвую, как человек, улицу. — А Сушков нет.

— Вроде тихо? Не нравиться мне…

— Ладно, война — х… йня, главное — маневры, — сказал я. Подстрахуй, Ваня.

— Давай, Леха!

Петляя, начал движение. Под ногами хрустели гильзы, куски льда битое стекло, кости… Шаг влево — рваная рана витрины магазина, шаг вправо остов сожженного грузовичка с рессорами, похожими на ребра; шаг влево и ещё раз влево — паленый полосатый матрац, шаг вправо — столбы с перебитыми обвислыми проводами, шаг влево — пластмассовые игрушки, вмерзшие в мусорный террикон, шаг вправо — дальний пес, пожирающий трупную падаль, шаг влево яркий, слепящий и обжигающий столп огня…

Я натыкаюсь на это странное шумное препятствие, оно обладает свинцовой и яростной силой, вторгающейся в мою плоть; и эта стихийная сила швыряет меня, как волна, и я лишь успеваю заметить на фоне низкого и сумрачного неба подозрительного старичка в домотканой рубахе; он бредет по небесной закраине и складно бубнит песенку: «За морями за долами живет парень раскудрявый»…

Торопливый и напряженный перетук сердца. Нет, это не сердце — это бьют колеса электрички. Я вижу себя сидящим в теплом вагоне. Поначалу он был холоден и пуст, после набился люд и стало тепло и уютно.

Они ничего не знают, эти люди, им можно лишь позавидовать; они шелестят газетами и отравляют себя последними новостями, как наркотической дурью. Им можно наврать с три короба, и они, как дети, поверят в ложь… Ложь во имя спасения?

Напротив меня сидит девочка, я её знаю, у неё странное имя Победа. Какие могут быть победы во времена постоянных поражений? У неё закрыты глаза, но меня узнает.

— Привет, — говорит она. — Ты вернулся?

— Да, — отвечаю я. — Вернулся, но лучше бы не возвращался.

— Почему?

— Серов погиб.

— Не может быть? — удивляется. — Он приходил. И был живым.

— Когда он был живым?

— Не помню: полгода назад или сегодня ночью… Не помню. У меня плохая память на время.

— Он приходил к Соловьеву, я знаю…

— А я ушла от Соловушки.

— Да?

— Я любила тебя. Не веришь?

— Нет.

— Я потом поняла: любила тебя, а не его.

— Не понимаю?

— Соловей был слаб. Я его пожалела.

— А я? Каким был я?

— Был сильным. Ты не говорил слов… А Соловушка говорил. Он говорил, что любит меня. А ты схватил меня в ванной так неожиданно, что я испугалась… Помнишь?

— Да. Тогда Сашка был жив. Тогда он жил. И все мы жили. Мы жили надеждами. Надежда — это не что иное, как уничтожение самого себя…

— А я поверила Соловушке, его словам.