Под убаюкивающий перестук колес уснул, и спал долгим, мертвым сном, потом проснулся от холода и увидел за окном туманную мороку. В ней мгновенными тенями мелькали столбы электропередач и плавали планово-хозяйственные поля. Я прыгнул с полки, цапнул вафельное полотенце с казенной меткой. Все пассажиры спали, накрытые простынями. Туман проник в вагон и казалось иду по воде.

Покачиваясь, прибился к стылому тамбуру. Туалет был без двери и унитаза. В рваной дыре пола скользила мозаичная дорожная бесконечность. Я облегчился, потом вжал краник умывальника — вода была теплая и липкая. Я умыл лицо и посмотрел в зеркало. И увидел на своих славянских скулах кровавые потеки…

От ужаса побежал по вагону, где между полками качались сгустки тумана. Все по-прежнему спали, накрытые влажными саванами. И я вдруг понял — все мертвые. И начал срывать с них проклятые тряпки, обнаруживая, что простыни из фольги…

Под убаюкивающий перестук колес уснул, и спал долгим мертвым сном, потом проснулся от холода и характерного серебристого звука. На нижней полке в кусках фольги, как в лопнувшем коконе, сидел Ваня Стрелков.

— Ваня? — удивился я.

— Леха, прыгай! — махнул рукой.

— Без парашюта? — пошутил я. — Ты как здесь?

— Смерти нет, Лешка.

— Как же нет, Ваня? — удивился. — Все с ужасом ждут ее…

— И превращаются в тени. Мир теней.

— И как мне жить, Ваня, в этом мире?

— Истреби Чеченца и обретешь свободу, Алеша.

— Как его уничтожить?

— Не знаю. Это каждый делает сам.

— Он в моей крови, в моих мозгах, в моих клетках, как яд тарантула.

— Очисть мертвую кровь кровью…

— Я тебя не понимаю, Ваня?

— Ты как все. Ты с теми, кто предал нас и предает каждый день. Ты что, умер в жизни, Алеха?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— На войне был враг, и мы знали его лицо, а здесь — нет лиц.

— Ты слишком любишь эту жизнь, Алеша, и боишься её потерять.

— Наверно, да.

— Живых пугает неизвестность и туннель смерти, но, поверь, есть другая жизнь. После смерти.

— Я тебе верю, — неуверенно проговорил я.

— Хочешь прожить сто лет среди теней?

— Нет.

— А мне кажется, ты больше мертв, чем жив. Даже я живее тебя, — и попытался накрыть меня простыней из жесткой фольги.

— Нет! — закричал я.

Под убаюкивающий перестук колес уснул, и спал долгим, мертвым сном, потом проснулся от подозрительного и знакомого звука. За столиком старательный командировочный раздирал пакет из фольги, таща за канифольные ножки куриную тушку. За окном летела ночь с капельными огнями.

— Птицу хочешь? — предложил командировочный. — Жена напихала на роту.

— Нет, спасибо, — проговорил я. — А где мои?

— Ааа, сказали за два купе, — вспомнил, указывая головой направление. — Кого-то там встретили… Анекдотец есть: оказались на необитаемом острове русский, американец и француз…

— Приятного аппетита — и вышел в коридор.

У открытого окна, куда рвалась летняя ночь, курили Иван и… Вирджиния, моя первая женщина и любовь. Потом понял, ошибся. Молодящая женщина была похожа на Верку то ли целеустремленным силуэтом, то ли типом, то ли выражением раскосых неотчетливо-азиатских глаз.

— О, Леха, — обрадовался Иван. — Познакомься, это тетка наша… Алиса, как отчество-та?.