— Тут тако дело, Леха, — сказал Иван. — Тебе для ориентаци, так сказать…

— Что?

— Страсти у нас всяки, — пыхнул дымом, посмотрел в небо. — Вообчем, Зинка, невеста нынешня, гуляла до армии с Ваней… И вроде как забрюхатила…

— И хорошо, — сказал я.

— Не очень-та. Ваня в армию, а она с другим. С Петюхой…

— Женихом?

— Ага, — вздохнул. — А тетка Маня, ну, маманя Вани: женихайтесь, а дятя, как уродитца, збираю я.

— И что?

— А Петюха, что дятя его, и Зинка ему об энтом…

— Ну, — почесал затылок, — какое-то у вас латиноамериканское Залипухино?

— А то, — согласился Иван. — Живем вроде у кино. У нас ж бяда, когда энту мандю мылять на экране, коров бабы не доють.

По дороге трещал старенький кургузенький «Беларусь». Измызганный тракторист, чертом прыгая на высоком сидении, проорал нам с веселым исступлением:

— А свадьба пела и плясала. И было этой свадьбе места мала-а-а!..

— Свадебка-то будет мордобойная, — заметил я.

— Это уж, как повернеца, — философски заметил Иван. — Все зависить от людей.

— Люди — наше богатство, — усмехнулся я.

— Как урожай, — уточнил Иван, — в закромах родины.

… Встречал нас брёх дворняжки — мелочилась под ногами, когда мы проходили по летнему дворику. Иван гаркнул:

— Цыца, Цезарь, мать твою римску так!

Песик чихнул, и наступила тишина — мы прошли к дому. Он был старым, краска облупилась и висела лохмотьями.

— Тетка Маня, — крикнул Иван, — энто мы!

— Кто там? — дверь скрипнула. — А ребята, — на пороге появилась женщина небольшого росточка с покрытой темным платком головой, похожая на школьную сельскую учительницу. Впрочем, она ею и работала. Лицо было неестественно постаревшим.

— Это Алеша, тетка Маня… А хозяин-та где? На уборке?

— Да, — протянула руку. — Здравствуй, Алеша.

Рука мамы моего друга была холодна, как Город, где погиб её сын.

Потом я один сижу в сумрачной комнате. Это комната Вани Стрелкова. Он здесь жил. На стенах — любительские фотографии. Окно задернуто шторами, и от сумерок фотографии кажутся размытыми. Как наши судьбы.

Мы с Ваней дали слово друг другу, что если вдруг что-то случится… Это немилосердно к живым, но это нужно им, павшим… Это нужно тем, кто выжил и вернулся из того, простреленного мира.

Потом мой голос заполняет пространство комнаты, мой голос глух и спокоен. Никогда не подозревал, что о смерти можно говорить так спокойно. Я бы возненавидел человека, который так спокойно рассказывает о гибели своего товарища, если бы этим человеком не был я сам.

Когда ты не один, надо сдерживать свои чувства?

Я не говорю всей правды. Зачем такая п р а в д а матерям? Я хочу быть милосердным к живым…

— А нам, Алеша, — улыбнулась женщина, — прислали медальку. За мужество, что ли, Ванино? Сначала его, мертвого, а потом медаль. Такая легкая, как оловянная. Верно, все хорошее железо ушло на гробы, так?

— Ладно, тетка Маня, — Иван обнял её за плечи. — Ты ужо прости нас, что встревожили.

— А как можно мертвую встревожить? — смотрела сухими, выплаканными глазами.

— Ты это брось, тетка Маня, — сказал Иван.