– Твое мастерство превосходит все, что я когда-либо видел и знал, – воскликнул он с восхищением. – Расскажи, как творится такая работа?

– Рассказать? – хихикнула ткачиха, – Мои уста устанут прежде, чем твой слух насытится. Но если ты посмотришь, то увидишь.

С этими словами она проковыляла к станку, взобралась на скамейку перед ним и с удивительным проворством принялась двигать деревянный челнок взад и вперед, непрестанно нажимая ногами на педали внизу и едва взглядывая на работу своих рук. Наконец она остановилась, подняла голову и впилась своими серыми булавочными глазками в Тарена.

– Вот как это делается, Странник, – сказала она, – нитка за ниткой, узелок за узелком, но каждая вещь по– своему.

– Этому я бы с радостью научился, – страстно сказал он. – Искусство кузнеца не стало моим. Может, ремесло ткача мое? Не возьмешься ли ты научить меня?

– Я это сделаю, раз ты просишь, – ответила Двивач, – но предупреждаю: одно дело – восхищаться куском прекрасно сотканной материи и совершенно другое – самому сидеть за станком.

– Благодарю тебя! – воскликнул Тарен. – Я не боюсь работы. У Хевидда Кузнеца я не отшатнулся от пламени горна, не сторонился раскаленного железа, а ткацкий челнок, думаю, будет полегче, чем кузнечный молот.

– Ты так думаешь? – спросила ткачиха с сухим смешком, который прозвучал, как короткий звон оборванной шелковинки. – Ладно, что для начала будешь ткать? – хитро прищурилась она. – Ты называешь себя Тареном Странником? Тарен Оборванник, такое прозвище подошло бы тебе гораздо больше. Не хочешь ли соткать себе новый плащ? Тогда тебе будет, что накинуть на плечи, а я погляжу, каково проворство и мастерство твоих пальцев.

Тарен с готовностью согласился. Но на следующий день, вместо того, чтобы учить его ткать, Двивач провела обоих друзей в одну из многочисленных комнат, которая, как увидел Тарен, просто ломилась от наваленной здесь горы шерсти.

– Разберите шерсть, вытащите колючки, выдерните репейники, – приказала ткачиха. – Расчешите, разгладьте осторожно, чтобы твой плащ, Странник, был соткан из шерсти, а не из чертополоха.

Непомерная работа повергла Тарена в отчаяние. Ему казалось, что никогда не сможет он выполнить ее. Но они с Гурджи безропотно принялись за дело. Двивач помогала им. Старая ткачиха весело подтрунивала над неумелыми работниками, а взгляд у нее был такой острый, что малейшая оплошность не ускользала от ее проницательных булавочек-глаз. Она замечала малюсенький узелок, каждое пятнышко или едва видимый изъян и обращала внимание Тарена на эту погрешность в его работе не окриком, не словом, а резким и болезненным ударом веретена по костяшкам его пальцев. Но всего болезненней Тарен воспринимал не эти удары, а то, что эта сухонькая женщина, несмотря на годы, работает быстрее, проворнее его и, самое главное, совершенно неутомима в работе. К концу дня в глазах Тарена плыл туман, вспухшие и ободранные пальцы саднили, а голова устало клонилась на грудь, будто после тяжелой и многочасовой битвы с множеством врагов. А старая ткачиха оставалась такой же живой и быстрой, словно день ее только начинался.

И все же эта часть работы, в конце концов, была завершена и чистая шерсть лежала аккуратными кучками. Но теперь неугомонная Двивач усадила Тарена перед огромной прялкой.

– Самая прекрасная шерсть бесполезна, пока на скручена в нить, не превратилась в моток пряжи, – сказала она, – Постигни и эту прядильную работу.

– Кручение, верчение, прядение, – недовольно ворчал Гурджи, – Это женская работа! Она не пристала смелым и умным ткачам!

– Неужто? – фыркнула Двивач.