Гутюша оклемался окончательно и достал из кармана фляжку.

— Подержи-ка парня, волью ему глоток. Первая винтовая пробка почти вся расплескалась, вторую лесничий выпил и даже не поперхнулся. Попытался сесть, застонал, глубоко вздохнул и повторил попытку. Посмотрел на нас, сперва мутными глазами, затем сознательно и с вниманием.

— Что случилось?.. — прошептал едва слышно.

Гутюша двумя очередными пробками подкрепился сам, третьей снова угостил лесничего, а затем удовлетворил его любопытство.

— Мы к вам насчет поэзии. Не сейчас, конечно, когда вернетесь домой…

Выражение физиономии лесничего превзошло все, что довелось мне в жизни наблюдать. Лежащий в лесу, тяжело избитый человек вдруг узнает, что привели его в сознание субъекты, прибывшие насчет поэзии, о коей он никогда, верно, и не слышал. Я не сумела овладеть собой, шальным галопом умчалась подальше, чтоб меня не услышали, истерически взвыла, уткнувшись в мох, ревела и хохотала так, что ребра заболели. Все никак не могла успокоиться. Старалась вспомнить какое-нибудь трагическое событие, все напрасно. Муравьи ползали по мне беспрепятственно.

Когда я вернулась, уже способная симулировать насморк и кашель, оба сидели под елью в превосходных дружеских отношениях.

— Вы лежали здесь, а я, кажется, чуть подальше, — вещал Гутюша. — Моя приятельница прибежала и привела меня в сознание. Что тут случилось, вопрос не для меня, а вы, по всему видно, возжелали на это ристалище броситься на щите…

Гутюша уже ловко манипулировал нашей версией, я начала переводить. Лесничий умственно вполне владел собой — не по голове получил, сориентировался в ситуации мгновенно и с жаром поддержал Гутюшу. Передернулся, правда, когда поднялся на ноги, и посмотрел на озеро туда, где был мосточек, но, по-видимому, возобладало чувство облегчения. И не в нем одном…

События Гутюша подытожил во время возвращения в Варшаву, с удовольствием вспоминая только что пережитое.

— Концерт экстракласс. Никакая сила нас не уличит, а лесничий — крепко сбитый гарнитур, гляди-ка, не похож, а ухо то самое. Первое primo, в поэзию уверовал, как в Господа Бога, а тебе я бы за идею Нобелевскую сразу отвалил или какое-нибудь биеналле…

— Не все как ты…

— Говоря откровенно, никто, а ведь все до единого могли притворяться и молчать, хоть Швейцарские Альпы изображать! А второе primo, я и сам могу голову под пень сунуть — фактически он попытался помирить тех методом мягкого убеждения с использованием рукоприкладного аргумента, ему врезали, последнюю часть фильма он не видел. А который этот маленький сопляк пропавший? 

— Я сразу же угадала, и правильно. Это девочка, которая играла машинками в углу и тарахтела.

— Что ты говоришь, а как узнала?

— У меня двое сыновей. Один постоянно тарахтел. Нет, он умел и говорить, просто обожал машины. А тарахтящей девочки еще никто на свете не видывал.

— И ведь догадались перерядить ее, мысль экстра-прима! А эти за ней явились? То есть за ним?

— Лесничий говорит да. Я перекинулась с ним парой слов с глазу на глаз. За ребенком приехали.

— Избивать его начали, когда уперся, мол, о каком мальчике речь, ему невдомек, а они сразу усекли, что сами во всей этой ораве ни в жизнь не разберутся, а может, и времени мало было. Интересно, как пронюхали, ведь еще до нас явились, а не за нами. Мы-то сами толком не знали, как доберемся, а они откуда?

На мгновение я запуталась в Гутюшиных рассуждениях, но все распуталось само собой.