— Там, на вилле «Мимоза», произошла странная история, — сказал месье Маркан. — Гораздо более странная, чем можно себе представить. Но с тех пор прошло столько времени, что это уже не имеет особого значения, и я могу рассказать ее вам.

Они подались вперед, нетерпеливо ожидая рассказа. Он медленно пил пасти, собираясь с мыслями.

— Тогда жизнь на Ривьере менялась, — произнес он наконец. — Люди толпами стекались сюда. Не только на зимние курорты в Ниццу и Канны, как в старые времена, но и летом на пляжи. Началось все с Шанель, когда она, загорелая, как юнга, приплыла сюда в 1922 году на яхте герцога Вестминстерского. Затем приехали американцы. Кол Портер, Мерфи, Фицджеральды и парижане из высшего общества. Наступила новая эра, эра солнечных ванн, пляжных пижам, широкополых шляп и крепких напитков. «Отель дю Кап» был тогда маленьким. В Антибах были лишь старые виллы. И тут внезапно появились эти шикарные молодые парочки с детьми и няньками. Они строили экстравагантные виллы, которые для них оформляли художники из Парижа. Голубые, белые и зеленые виллы, с прохладными мраморными полами и диванами, обтянутыми черным атласом. Возле новых бирюзовых бассейнов с видом на море они устанавливали огромные полосатые зонты, превращали каменистые холмы в прекрасные сады, сажали уже взрослые пальмы и тенистые деревья. Они хотели получить все и сразу. О, дорогие мои, — он погрузился в воспоминания, — вы и представить себе не можете, что это было, какие-были дикие, почти языческие времена. По-видимому, солнце сжигало людям мозги и освобождало их от всех запретов. Это была эра вечеринок на пляже, где все участники были обнаженными, эра танцев до утра в только что открытых клубах. Эра огромных выигрышей и проигрышей в казино. Эра бледно-розового вина и долгих ленчей на террасе «Отеля дю Кап».

В выцветших голубых глазах Аристида Маркана, глядевших на них, промелькнула тень сожаления.

— О, месье, — сказал он, — это было время любви и страсти, скрытой за зелеными ставнями окон, в долгие раскаленные летние дни. Но эта женщина, мадам Леконте, всегда была одна. Бесформенная дама неопределенного возраста в одиночестве обедала за столиком на террасе, а потом возвращалась, всегда одна, на свою виллу. Может быть, стоя под звездами на балконе, она тоскливо смотрела на луну в полуночном бархатном небе и жаждала любви. Хотя ее звали мадам Леконте, это было просто вежливое обращение, учитывающее ее богатство и возраст. Но все знали, что она еще девушка. За глаза ее звали старой девой.

Би задохнулась.

— Как жестоко, — прошептала она. Старик кивнул:

— Да. Но это были поверхностные люди, ведущие роскошную, поверхностную жизнь. Чтобы войти в их очаровательный круг, требовалось быть красивым или обладать стилем, талантом либо аристократическим именем, быть писателем художником или композитором, звездой музыкальной комедии, князем или герцогом. Недостаточно было просто иметь деньги.

Ник заказал еще пасти, и старик пил, рассказывая им, что мадам Леконте была дочерью марсельского уличного мальчишки, который благодаря собственной изобретательности и предприимчивости сколотил состояние на торговле оружием. Женился он поздно. Когда родилась дочь, назвал ее Мария-Антуанетта, потому что она была его маленькой принцессой. Образование она получила дома, и, говорят, он так обожал ее, что боялся отдать какому-нибудь мужчине. Жена его скончалась рано. Позже, когда он умер, Марии-Антуанетте было около сорока, и она осталась одна-одинешенька.

— Понимаете, она никогда не была хороша собой, — сказал месье Маркан. — Это была крепко сбитая женщина с темными, без блеска, волосами. Черные глаза прятались под густыми бровями, а узкое длинное лицо украшали ямочки, бывшие там совсем не к месту, как следы мочи на снегу, по выражению грубых уличных мальчишек.