— Да, мой друг, с твоего позволения я ухожу.

— Что за мистификация! Я ничего не понимаю… Почему ты уходишь?..

— Да потому, что, получив твое приглашение, я думал провести время только с тобою, если не у тебя, то в ресторане, или в клубе…

— Но разве ты не у меня?

— Я этого не знаю… Твои гости совсем не гармонируют с моим представлением о твоем доме.

Краска бросилась в лицо графа.

— Послушай, Караулов, ты это делаешь нарочно, чтобы меня обидеть…

— Поверь мне, что я не имею этого намерения… Понимай как хочешь мои слова, но я тебе раз навсегда заявляю, что я твой друг, но не товарищ твоих забав и развлечений… Всякому своя роль и свое место… Я не могу тебя похвалить и потому удаляюсь, чтобы не порицать.

— Да-а… — протянул граф с деланной усмешкой, — ты боишься себя скомпрометировать в моем обществе…

Караулов пожал плечами.

— Нет, это не то… Везде, в другом месте, я буду с тобой, если ты пожелаешь… Здесь же мне нечего делать, да и оставаться я здесь не в силах, это противно моим жизненным принципам… Я нахожу неприличным доводить дружбу до соучастия… Я не знаю закона, который бы делал измену обязательной…

— Измена… — усмехнулся граф, — вот настоящее слово… Теперь я понимаю… Но я не сержусь на тебя… Ты имеешь право говорить мне все… Я отвечу тебе, впрочем, только одно на твои нравоучения «времен очаковских и покорения Крыма»… Ты находишь, что я злоупотребляю правом мужа?

— Неужели право мужа доходить до того, чтобы тратить деньги своей жены на обман ее же самой!

Это восклицание, невольно вырвавшееся у Федора Дмитриевича, было ужасно.

Честность иногда груба.

Караулов нехотя был грубым.

Граф Владимир Петрович отступил от него на один шаг.

Он был бледен как полотно.

Его голос дрожал, когда он отвечал Караулову:

— Я не понимаю, что с тобой сегодня, но я знаю, что даю тебе в эту самую минуту такое сильное доказательство дружбы, какое может дать человек. Умерь свои выражения.

Федор Дмитриевич и сам понял, что он зашел слишком далеко.

Это не могло быть средством удержать заблудшего.

— Прости, я тебя оскорбил… Но я не умею притворяться. Да и может ли настоящая дружба соединяться с необходимостью притворства… Дай мне высказать все, что у меня на душе.

— Хорошо… Но постарайся быть кратким… Мои гости ждут с нетерпением обеда… Они голодны…

— О, в таком случае ступай, я тебя не задерживаю… Иди угощать этих полудевиц и полулюдей. Друг, который осуждает, несносен… В тот день, когда тебе понадобится искренность, ты придешь ко мне… Я не теряю на это надежды…

Он быстро пошел по направлению к передней.

Владимир Петрович бросился за ним и загородил ему дорогу.

Было видно, что он страдал.

— Караулов, — воскликнул он, — ты не уйдешь таким образом.

Федор Дмитриевич оглядел его с ног до головы.

— Каким же образом ты хочешь чтобы я ушел? Изволь, я скажу тебе на прощанье, что я искренно тебя люблю, а потому искренно жалею.

— Если ты меня жалеешь, останься… Не покидай меня.

— Остаться… Да ты сошел с ума… Ты не понимаешь сам, что говоришь… Освятить своим присутствием всю эту гнусную профанацию твоего домашнего очага, твоей жены и ребенка… Оправдать участием твое прелюбодеяние… Пить вино твоего разврата, есть хлеб твоего преступления… И делать все это, когда, быть может, в этот самый час дивное созданье, женщина-совершенство, проливает горькие слезы над колыбелью твоего ребенка… Неужели ты считаешь меня на это способным?.