Теперь мы могли идти рядом не только вдвоем, но и втроем и не спустимся с плато, пока не дойдем до каньона, который и есть Долина царей.

Пока мы брели по неровной унылой возвышенности, я почувствовала, что начинаю постепенно оживать.

Хотя высота плато не столь уж велика, плоское и однообразное, оно кажется ближе к небу, чем самые высокие горы. У меня возникло ощущение, будто я парю между небом и землей, будто я оказалась между одним эмоциональным состоянием и другим, когда отчаяние переходит в безоглядную радость. Солнце жгло мне плечи сквозь хлопковую блузку, от острых камней не спасала даже толстая резиновая подошва кроссовок, но я готова была идти по этому унылому, странно успокаивающему нагорью вечно.

К тому времени когда мы подошли к каньону, Долина уже кишела туристами. Плато возвышалось над гробницами царей и над храмом; крутая тропинка вела вниз по скале в Долину, петляя среди валунов и мест для пикников, усыпанных гравием, пустыми пивными банками и апельсиновой кожурой. На фоне бледно-желтых склонов каньона я разглядела темные отверстия входов в гробницы. Почти прямо подо мной виднелась низкая каменная балюстрада: она огораживала гробницу Тутанхамона. Яркие блузки и рубашки туристов — любителей ранних экскурсий расцветили тускло-коричневое дно каньона желтыми, малиновыми, алыми пятнами. А с террасы нового здания гостиницы слабо доносилось знакомое:

— Enrico! Vieni qua, vieni a mamma!

Беглый взгляд Джона вниз на Долину, по-видимому, не обнаружил там ничего достойного его внимания. Тогда он посмотрел на свои наручные часы и сразу же пошел назад, прочь от тропы и каньона. В том направлении не было ровным счетом ничего, кроме осыпавшихся скал, неровных и бесформенных, словно куски пластилина, которые Творец, как нетерпеливый ребенок, разбросал повсюду, и они затвердели.

На некотором расстоянии от края каньона Джон остановился и сел в тени валуна. Любой, кто провел в Верхнем Египте больше одного дня, непроизвольно стремится в тень. Джон еще раз посмотрел на часы.

— Его еще нет, — сказал Майк, что и так было очевидно: в пустыне не заметить человека невозможно.

— Мы опоздали, — заметил Джон.

— Может, он где-нибудь прячется. Давай я его позову.

— Если он спрятался, значит, не хочет, чтобы его видел кто-нибудь, кроме нас. Подождем, он сам нас найдет.

Мы стали ждать. Пять минут. Десять.

Джону всегда трудно давалась бездеятельность, теперь же он не находил себе места, словно актер-любитель перед выходом на сцену. Пятнадцать минут спустя он вскочил, ругнувшись сквозь зубы, и взобрался на валун, под тенью которого мы сидели. Почувствовав его растущую тревогу, я не спускала с него глаз и поэтому заметила, как в какой-то момент его стройное гибкое тело замерло, а пристальный взгляд сосредоточился на каком-то предмете, который, однако, находился не на уровне плато.

Джон смотрел вверх, так сильно щурясь от солнечного света, что глаза его превратились в щелочки. Высоко в лазури неба что-то черное медленно опускалось, паря на широких неподвижных крыльях.

Майк тоже вглядывался в синий небосвод из-под руки, сложённой козырьком. Еще до того, как я догадалась, что мы все трое увидели, холодные мурашки побежали у меня по спине, несмотря на обжигающие лучи высоко поднявшегося солнца. Парящим предметом определенно была птица. И я знала, что это должна быть за птица.

— Куда он направляется? — спросил тихо Майк, словно стервятник мог его услышать.

Джон не сводил глаз с черного треугольника, который плавно снижался кругами, становясь все отчетливее видимым.

— Недалеко...

— Может, козел?

— Нет.