— Что ему за это грозит?

— Два года условно, — сказал следователь, снова обращаясь к протоколу.

— Не могу поверить, — повторила Люда, но следователь не откликнулся — он писал. Наступила тишина. Нагнув голову, Люда кусала ногти.

— Распишитесь, — следователь подвинул протокол, — вы должны расписываться под каждым ответом.

Машинально она приняла ручку и стала читать; закончив, еще раз проглядела запись и, не поднимая глаз, проговорила:

— Хочу дополнить. Он тогда сказал… Что… Ну, я не помню точно, в каких выражениях… Странно так начал… что будто… Но ведь он первый раз меня увидел, правда? Как я могла к этому отнестись? Что будто я… ему нравлюсь — так он сказал. Да, припоминаю.

Следователь дописал две или три строчки, Люда поставила подпись.

— Теперь так поступим, — следователь обратился к Саше, — передайте как можно точнее, что вы говорили, а свидетель получит возможность подтвердить или опровергнуть ваши слова. Так свидетелю удобнее.

— Вряд ли я смогу, — сказал Саша.

— Почему? — удивился или счел нужным удивиться следователь.

Люда удивления не выказала, однако наградила обвиняемого внимательным взглядом.

— Нет, не смогу. Не помню ни слова.

Помолчав, следователь выдвинул ящик стола и там порылся, но достал не Уголовный кодекс, как можно было ожидать, а неровно обгрызенный с обоих концов карандаш. С удрученным видом осмотрел концы и взялся за перочинный нож — новый, но замечательно тупой, как выяснилось при первой же попытке зачинить карандаш.

— Подумайте, — обронил следователь, со вздохом принимаясь за требующее исключительного терпения дело — ножик не строгал, не резал, а только мусолил дерево.

— Что толку думать? — упрямо возразил Саша. — Чтобы слово в слово повторить, я должен повторить чувство, а чувство ушло. Тогда это была правда, а сейчас… сейчас спектакль. Повторить не могу. И не буду.

— Очевидно, присутствие свидетеля вам мешает.

— Да, мешает.

— Отсюда я должен сделать вывод, что прежде, когда вам ничто не мешало, вы обманывали следствие.

— У каждой минуты есть своя правда.

— Что ж, я запишу эту своеобразную мысль. Не уверен только, что закон правильно ее поймет.

Следователь бросил обгрызенный чуть больше прежнего карандаш и взялся за ручку.

— Но ведь он же не виноват! Он же не виноват ни в чем! — трудным грудным голосом проговорила вдруг Люда. Глаза, наполнившись слезами, блестели.

Следователь пожал плечами.

— Что ему за это будет? — спросила она.

Следователь еще раз пожал плечами и позвал Сашу:

— Распишитесь.

Не читая, Саша расписался и вернулся на место.

— В заключение, если хотите, можете задать друг другу вопросы, — сказал следователь и снова потянулся за карандашом.

— Как? — сказала Люда. — Это все? Все, зачем вызывали?.. Послушайте, — сказала она еще и провела невзначай кончиками пальцев под глазами. — Я кое-что припоминаю… Если, конечно, это имеет значение для следствия.

— Огромное, — невозмутимо отозвался следователь.

— Он сказал… но как я могла поверить? Просто он ошеломил меня… сказал…

— Он сказал: я люблю вас, — раздался негромкий голос Саши.