|
Мой французский очень даже неплох, но Ник был настоящим лингвистом. Я очень тщательно выбирал слова, когда писал ему, мне не хотелось, чтобы он догадался об истинных причинах. Как бы он повел себя, если бы понял, что скрывается за моими словами? Впрочем, его характер, привычки, образ жизни настолько отличались от моих, что Никки вряд ли догадается, какими мотивами я руководствовался. «Ты знаешь, кто ты есть, – как-то сказал я ему. Дело происходило в Кембридже, в моей комнате, в Кинге, кажется. А может быть, мы в тот момент гуляли в парке, впрочем, это не имеет значения. – Ты знаешь, кто ты и откуда родом, Ник. Вот в чем разница между нами». – «Только одна, – ответил он. – Но не самая главная».
Письмо я опустил в ящик по пути к полковнику. Его не вынут оттуда до завтрашнего дня, но я боялся оставлять его при себе – а вдруг передумаю и не отошлю его? И несмотря на то, что я терпеть не могу обременять других своими просьбами, сейчас у меня не оставалось другого выхода: мне требовалась помощь Ника.
12
По дороге к дому полковника я пришел к еще одному важному выводу: что мне необходимо освободиться от рабской привязанности к фактам. Слишком много времени я провел в библиотеках, работая с документами, слишком привык к дисциплине мысли. Теперь навыки и приемы академической работы сковывали меня, словно я писал главу очередного своего исторического исследования. Но такой метод не всегда годится. Он неплох, когда ты пишешь о давно – лет четыреста тому назад – умерших людях, но, когда ты всматриваешься в события недавнего прошлого, когда имеются живые свидетели… в обращении с ними требуются другие приемы. Мне совершенно ясно, как читать документы, но как читать в душах людей – в этом я преуспел значительно меньше. Но за последнее время я многому научился: знаю, как должен выглядеть и как надо слушать. Очень часто имеет значение не то, что мне говорят, а каким образом это делается, в чем именно проявляется несказанное. Приступы пессимизма, наверное, были бы реже, если бы у меня было с кем поговорить по душам, с кем бы я мог посидеть за рюмкой в конце дня. Если бы здесь вдруг оказались мои кембриджские друзья, если бы Мэй еще была жива, я бы не ходил с таким подавленным и унылым настроением, какое иной раз нападало на меня. Но в Керрите я никому не мог довериться, и поэтому меня охватывало чувство одиночества. Это не одно и то же – оставаться одному или оставаться в одиночестве. В приютах я очень быстро научился ценить возможность уединиться, остаться наедине с собой. Если ты целый день проводишь среди таких же, как ты, подростков, если любое действие ты совершаешь вместе с другими, на глазах у них, если ты ложишься спать и слышишь колкости, которые отпускают в твой адрес, и просыпаешься от того, что кто-то дразнит тебя, то возможность побыть одному очень скоро начинаешь воспринимать как величайший подарок. И таковой она осталась для меня навсегда. Между желанием обрести уединение и чувством одиночества – огромная дистанция, как я выяснил на своем примере. Но теперь-то я не ребенок, слава богу, и не тот замкнутый, подозрительный молодой человек, который впервые появился в Кинге. Сейчас я нуждался в друзьях и даже способен был признаться в том самому себе. Я настолько продвинулся вперед, как считает Ник, что стал нормальным человеком, хотя осталось еще несколько «непроветренных комнат», добавлял он. «Ты уже почти научился говорить с людьми, как с людьми, а не роботами – это уже громадный скачок. И вскоре сможешь окончательно «развить эмоциональные мускулы», шутливо уверял он меня. «И, быть может, мне удастся развить их скорее благодаря полковнику Джулиану, – подумал я, приблизившись к его дому, – если стану с ним более открытым. Хотя это и трудно, надо будет попробовать уже сегодня». |
