Элвин подошла к нему. Сухая трава колола босые ноги.

— Какая разница, какой на тебе наряд — черный, белый, и что у тебя в руке — меч или гусиное перо? Важно, какая у тебя душа.

Она взяла его руку, нежно разогнула поджатые пальцы и начала целовать запачканные чернилами кончики. Уилл едва сдерживался, чтобы снова не заключить ее в объятия.

— Прости меня, — продолжила она. — Я знаю, мы уговорились не вести себя вот так, но назад возвращаться очень трудно.

— Мне тоже трудно, — хрипло проговорил он, осторожно убирая руки. — Но так лучше для нас обоих.

— Да, — согласилась Элвин, стараясь не смотреть ему в глаза, — так будет лучше.

— Пора идти. — Уилл застегнул пояс с фальчионом. Сержанты носили оружие только в особых случаях, но он начал подвешивать к поясу фальчион несколько месяцев назад. Тем самым как бы напоминая Эврару, что не будет его слугой вечно. Правда, капеллан, кажется, этого не заметил. Фальчион — единственное напоминание Уиллу об отце, не считая двух писем со Святой земли, в них Джеймс очень много рассказывал о своем друге Маттиусе. Теперь Уилл носил меч всегда, хотя и не имел на это права.

Он поднял свой мешок, отяжелевший от еды, которую напихала туда Элвин.

— Мне нужно идти за пергаментами и вернуться в прицепторий к вечерне.

Она выдавила улыбку.

— И для меня будет лучше, если я вернусь раньше. Сейчас во дворце только и говорят о Пьере де Понт-Экве, которого король призвал выступить на День всех святых. Слуги только тем и занимаются, что перешептываются. Королеву я давно уже не видела в таком прекрасном настроении.

— Что за Пьер?

Элвин удивленно вскинула брови:

— Честно, Уилл, я знаю, ты живешь в монастыре, но все равно нужно ведь как-то общаться с миром. — Она вздохнула. — Пьер — трубадур. Очень знаменитый.

— А-а-а… — протянул Уилл без энтузиазма. Он не разделял увлечения Элвин поэзией.

— На юге этот Пьер уже вызвал переполох. Его стихи особенные, не такие, как у других трубадуров. Я думаю, вечер будет интересный.

Они спустились с холма, больше не проронив ни слова. Ближе к воротам дорогу запрудили повозки и всадники. В воздухе клубилась пыль. Дорога повернула на север к аббатству Сен-Дени, королевскому некрополю со времен Дагоберта I. Они миновали несколько крестьянских усадеб, источающий аромат виноградник, большое имение, две часовни и лечебницу. Городские стены возвели больше семидесяти лет назад, во время правления Филиппа Августа, но с тех пор Париж вышел далеко за их пределы. Ворота Сен-Дени караулили стражники. Между повозками сновали нищие в лохмотьях, совали миски для подаяния. Уилл и Элвин стали в очередь.

— Проклятые нищие, — зло проговорил стоявший перед ними тучный мужчина в бархатном плаще и свирепо посмотрел на оборванцев.

Уилл распознал выговор уроженца севера. За годы, проведенные в Париже, он уже достаточно овладел французским, чтобы понимать любые наречия.

— И шагу нельзя ступить, везде эти изгои и бродяги, — продолжил толстяк, тряся щеками. — Проклятие на них всех!!! — Несколько человек в очереди повернулись посмотреть на него. Вдохновленный вниманием, он разразился обличительной речью против грабителей, шлюх и бездельников, стремящихся загадить его город, некогда сиявший чистотой и великолепием.

Уилл отвернулся. Будь он рыцарем, ему бы не пришлось ждать в очереди. Он мог бы свободно пройти мимо стражников в ворота. В последнее время, казалось, все напоминало Уиллу о его униженном положении.