|
Клэра! При этом имени горе слабеет, тоска и ужас сливаются с мыслью. Боже, сохрани меня от отчаяния! У садовой калитки стояла служанка, та самая, которую я видел и расспрашивал в первые дни моей пагубной страсти. Бедно одетый человек подал ей письмо и быстро удалился при моем приближении. Когда она посторонилась, чтобы дать мне дорогу, ее замешательство и удивление были так велики, что она не могла взглянуть на меня. Только тогда, когда я поднимался на крыльцо, она сказала мне: – Мисс Маргрета, – она все еще звала ее этим именем, – мисс Маргрета наверху, сэр… Вероятно, вам угодно с нею видеться… – Я не хочу ее видеть, а мне надо переговорить с мистером Шервином. Еще более испуганная, она бросилась отворять мне двери из коридора. По ее замешательству я догадался, что она впустила меня в эту комнату вопреки приказанию. Мистер Шервин поспешно задвинул ширмами один угол, комнаты, видимо не желая, чтобы я видел там что то, что, впрочем, я не заметил. Потом он подошел ко мне, протянув руку, но с тревожным выражением косясь на ширмы. – Ага!.. Наконец то! Так вот и вы! Не пойдем ли мы в гостиную? Дело в том.., впрочем, не моя вина.., я писал вам. Он вдруг остановился и протянутая рука сама собой опустилась. Я не произнес еще ни слова, но, вероятно, по моему взгляду или обращению он понял цель моего появления. – Отчего же вы ничего не говорите? – спросил он после минутного молчания. – Зачем вы так смотрите на меня?.. Подождите.., мы потолкуем в другой комнате. Он прошел мимо меня, указывая на дверь и отворяя ее. Что за горячее желание удалить меня отсюда? Какого человека или что за вещь прячет он за ширмами? Служанка сказала мне, что дочь его наверху, а слова и действия этого человека казались мне подозрительными, и я решил остаться в этой самой комнате, чтобы открыть тайну, заключавшуюся в ней. – Ну что же? – сказал он, открывая обе половинки дверей. – Вам известно, что гостиная в той стороне и что я всегда принимаю гостей в лучшей, самой передней комнате. – Меня привели сюда, а теперь нет у меня ни времени, ни охоты ходить из комнаты в комнату ради вашего каприза… То, что мне надо вам сказать, займет немного времени, и я вам скажу это здесь, если только вы не объясните мне причины, почему это вам противно. – Здесь!.. Вы хотите здесь со мною говорить? Позвольте же вам сказать, что у нас, простых, честных торговцев, подобные поступки называются именно невежливостью. Да, я повторяю это слово: невежливостью или, лучше сказать, грубостью. Мускулы его лица съежились и страшно подергивались, и его бегающие злобные глаза все косились на ширмы. – Впрочем, – сказал он вполголоса, принимая самый наглый вид и садясь на прежнее место, – пускай будет что будет… Не на меня должны пенять все эти доктора и женщины… Никто не может упрекнуть меня в неосторожности или в недостатке заботливости… а так далее… Ну что ж? – продолжал он, между тем как страшная подозрительность чувствовалась в его взглядах и движениях. – Пускай будет по вашему, останемся здесь. Бьюсь об заклад, что вы скоро в том раскаетесь. Кажется, вы не очень спешите говорить, и потому я сяду… Ну, а вам как угодно!.. Ну так что же?.. Не будем терять попусту время. Вы пришли сюда с дружеским намерением просить меня позвать дочь мою и, словом, показать себя настоящим джентльменом во всех отношениях… Или не так? – Вы мне написали два письма? – Да, и притом же я чертовски хлопотал, чтоб письма верно попали к вам в руки, я сам относил их. – Чтобы объяснить себе содержание этих писем, надо предположить одно из двух: или вас жестоко обманули, и в таком случае остается только сожалеть вам, или же… – Сожалеть мне!. |
