Отстояв утреню и отведав в трапезной тушеные овощи и свежую выпечку с куриным мясом, Феона и Афанасий распрощались с Крестовоздвиженской обителью, что на Острове подле Смоленской, и отправились в обратный путь до Троицкой лавры. Их лохматый желто-пегий битюг, давно уже застоявшийся в монастырском стойле, тем не менее оказался не сильно рад, когда на него вновь надели жесткую сбрую и запрягли в повозку. Взбрыкнув пару раз и получив от могучего Афанасия увесистый шлепок по крупу, от которого невольно присел на задние ноги, меринок тут же смирился со своей участью и, покорно прядя ушами, выкатил телегу за ворота монастыря.

Миновав Аптекарский двор, телега выехала на набережную Неглинки у кремлевской стены и покатила вдоль государевых кузниц. За Моисеевским монастырем потянулись бесконечные торговые ряды: охотный, мучной, хлебный. Несмотря на ранний час и выпавший снег, все ряды кишели народом и шла бойкая торговля. Московичи активно торговались, хотя и старались делать это степенно, не повышая голоса до базарного ора. В Фомин день, по обыкновению, запрещалось вести себя дерзко, громко разговаривать и даже смеяться. Нельзя было быть неоправданно щедрым и расточительным, но и чрезмерная жадность порицалась. Москвичи не то чтобы во все это верили, но традиции старались соблюдать.

Всю дорогу отец Феона выглядел хмурым и задумчивым, точно его беспокоило нечто, о чем он предпочитал не говорить своему приятелю. Афанасий какое-то время терпел, молча поглядывая на Феону, наконец, не выдержав, осторожно спросил:

– Ты чего, брат, такой скучный? Все думаешь об отце Дионисии?

Феона ничего не ответил. Афанасий подождал и продолжил:

– Слышал я от братии, что архимандрита в Новоспасский монастырь «на смирение отправили». Значит, его хотя бы уже не бьют! А еще говорят, что в Москву засобирался Иерусалимский патриарх Феофан, который к отцу Дионисию всегда благоволил, да бывший патриарх Филарет из польского плена ему письма с поддержкой шлет! Так что, может, еще обойдется? Дело, глядишь, пересмотрят, а настоятеля и справщиков на волю отпустят!

– Все так, брат, – согласно кивнул отец Феона, – только я о другом думаю. Дело у меня тут незавершенное осталось. Сам же взялся помочь, а теперь бросаю, не выполнив собственного обещания?

– Да ладно тебе, не переживай! – беспечно отмахнулся Афанасий. – Мы же ненадолго. Только поможем нашим в Лавре поляков побить и обратно!

Феона невольно улыбнулся той легкости и беззаботности, с какой Афанасий решал сложные вопросы.

– Вот смотрю я на тебя, Афоня, и понимаю, что значит выражение: когда здравый смысл преодолевает любые препятствия, простота их в упор не замечает!

Афанасий задумался и удивленно посмотрел на Феону.

– Это чего, брат? Ты сейчас меня дурнем назвал?

Ответить монах не успел. На Введенском мосту напротив Кузнецкой слободы образовался большой затор из телег и повозок. Вездесущие зеваки гудящим пчелиным роем облепили непрочные поручни моста с риском самим свалиться в реку и с интересом разглядывали что-то, находившееся в студеной воде Неглинки. Феона легко спрыгнул с облучка телеги и направился посмотреть, в чем причина задержки.

– Ты куда? – воскликнул Афанасий, хлестнув свободным концом вожжей по морде упряжной лошади, чей хозяин попытался провести свою повозку в и без того узкий проход между двумя телегами. В результате непонятно кому адресованный вопрос прозвучал весьма двусмысленно.

– Осмотрюсь! – не оборачиваясь, произнес Феона, пробираясь сквозь гомонящую толпу ротозеев, основу которых составляли крестьяне из близлежащих деревень и простолюдины из московских черносошных слобод.