Прервав бурные извинения миссис Риверседж, она продолжала:

— И вопрос вовсе не в том, должна ли я называть мою горничную Флориндой, а в том, позволительно ли мистеру Броупу называть её Флорри. Я придерживаюсь мнения, что нет.

— А вдруг он повторял слова какой-нибудь песенки, — с надеждой в голосе проговорила миссис Риверседж. — Сейчас столько этих глупых припевов с женскими именами, — продолжала она, обращаясь к Кловису, как возможному авторитету в данном вопросе. — «Не называйте меня Мэри…».

— У меня и в мыслях не было, — заверил её Кловис. — Во-первых, потому, что я всегда знал, что вас зовут Генриетта, а, во-вторых, я не настолько близко знаком с вами, чтобы позволить себе непозволительную вольность.

— Я имела в виду песенку с таким припевом, — поспешила объяснить миссис Риверседж. — А ещё есть «Выйди, Рода — хорошая погода», «Ритка — это маргаритка» и масса других. Конечно, вряд ли мистер Броуп стал бы распевать подобные песни, но, мне думается, в его случае мы не должны забывать о презумпции невиновности.

— Я и не забывала, — отозвалась миссис Тройль. — Но потом появились новые доказательства.

Она сжала губы с решимостью человека, наслаждающегося уверенностью, что его станут умолять вновь раскрыть их.

— Новые доказательства! — воскликнула хозяйка. — Продолжайте же!

— Когда я поднималась наверх после завтрака, мистер Броуп как раз поравнялся с моей комнатой. Так уж получилось, что из пачки, которую он нёс в руке, выскользнул клочок бумаги и приземлился на пол точно возле моей двери. Я уже собиралась крикнуть ему вслед: «Вы что-то уронили», но почему-то сдержалась и ничего не предпринимала, пока он не скрылся в своей комнате. Мне пришло в голову, что в такой час меня, как правило, не бывает в комнате, а вот Флоринда почти всегда занималась в ней уборкой в это время. Поэтому я и решила поднять этот невинного вида клочок бумаги.

Миссис Тройль вновь замолчала, на сей раз с видом человека, который может поздравить себя с тем, что заметил ядовитую змею в яблочной шарлотке.

Миссис Риверседж с такой энергией принялась работать над соседним кустом, что случайно обезглавила «виконтессу Фолкстоуна», едва начавшую распускаться.

— Что было в записке? — спросила она.

— Всего лишь несколько слов написанных карандашом. «Я люблю тебя Флорри», а под ними — хоть и зачёркнуто, но нежирно, так что вполне можно прочитать: «Жди меня в саду под ивой».

— В глубине сада действительно растёт ива, — подтвердила миссис Риверседж.

— Во всяком случае, он, кажется, не обманщик, — заметил Кловис.

— Подумать только, какой скандал, да ещё под моей крышей! — с негодованием воскликнула миссис Риверседж.

— Удивительно, почему именно под крышей такие скандалы приобретают особо пугающие размеры, — заметил Кловис. — Я всегда считал доказательством исключительной утончённости кошачьего племени тот факт, что большинство своих скандалов они разыгрывают на крытой шифером поверхности.

— Если задуматься обо всём этом, — подвела итог миссис Риверседж, — то есть некоторые вещи, которым я никак не могла подобрать объяснение. Возьмём доход мистера Броупа; он из бедной семьи, как редактор «Cathedral Monthly» зарабатывает всего двести фунтов в год и не имеет никакого личного состояния. Однако у него квартира в Вестминстере, он хорошо одевается, каждый год ездит за границу в Брюгге и прочие подобные места и в течение сезона приглашает к себе на очень приличные ленчи.