В тот же вечер Лана пригласила режиссера к ним на ужин. Мило щебетала, смеялась над банальными остротами. Даже не обиделась, когда тиран и изверг назвал ее Светочкой. Хотя свое имя по паспорту ненавидела с детства. Под занавес – а вся жизнь театр, ведь так?! – использовала главный козырь: глубокий грудной голос. С придыханием. Пошла проводить гостя до машины. Вернулась, муж домывал посуду. Достала с книжной полки томик Шекспира:

– Учи текст, Колюня! Роль твоя.

Тут он был мастер. Запоминал самые сложные стихи если не с первого, то со второго прочтения. Важное свойство для актера. Помогало в театральном институте сдавать экзамены. Трудности возникали только на занятиях, где учили искусству переживания. Учили? Скорее ковыряли старые раны, бередили чувства. Выволакивали сокровенные воспоминания, как дворняжек на живодерню. Оголяли каждый нерв и припечатывали: а теперь зафиксируй состояние. Вот тебе красная кнопка: нажмешь на нее мысленно, когда потребуется на сцене слезы лить. А эта, зеленая – для смеха. Искренне рассмеяться по заказу не менее сложно, чем заплакать. Таких рычагов у любого актера десятки, а у великих мастеров – сотни, чтобы снова и снова эксплуатировать свои эмоции. Пережитое. Перемолотое. Система Станиславского похожа на пульт для запуска межконтинентальных боеголовок. Э, нет, слишком мрачно. Подберем мирное сравнение: диджейский пульт в ночном клубе. Там тоже рычаги, тумблеры и эти, как их… А, да, микшеры. Разноцветные…

Хотя при чем здесь клуб? При том, оказывается. Репетиция давно кончилась, а ночь только начинается. Коллеги затащили его сюда, отпаивают чем-то нереально крепким. Выбрось, брат, мрачные мысли из головы!

Не получается. Мало кнопок на его внутреннем пульте. На весь образ мавра не хватает. Воинственность? Пожалуйста. Достаточно вспомнить ту драку с хулиганами, когда один против троих и нельзя отступать. Глубину трагедии показать? Извольте. Похороны младшей сестрички. Врожденный порок сердца. Сколько тогда было Коле? Лет семь? Рыдал навзрыд, есть не мог неделю. До сих пор при воспоминании об угасающем ангелочке глаза превращаются в водопады. Возможно, со временем этот образ сотрется, перестанет эффективно выжимать слезу. Но пока работает.

А с ревностью не получается. Чтоб кипела и клокотала, доводя до убийства. Как у Вильяма нашего… «Восстань из бездны, ужас черной мести! Отдай, любовь, престол свой и венец слепой вражде! Распухни, грудь, от груза змеиных жал!»

Рублеву подобное чувство было не знакомо. Ревнуют те, кто боится потерять. Он не из таких. Фактурный, высокий. Карие глаза, пронзительные и страстные. В них, словно в бокалах коньяка (кстати, да, еще!) таилось что-то взрывоопасное. Девчонки падали к ногам спелыми яблочками. Актер же ни один из этих романов не воспринимал всерьез. Половина однокурсниц в качестве главного эмоционального раздражителя до сих пор вспоминали, как Коля их бросил. После чего могли достоверно сыграть гнев, тоску, отчаяние, ненависть и унижение. Собственно, все, что нужно женщинам-актрисам в современных «мыльных операх». Выходит, он открыл им дорогу к лучшим ролям… Практически, Рублевское шоссе!

Почему шоссе? А, просто он ушел из клуба и движется – относительно прямо, – по незнакомой улице.