Я еще раз рванулся, сдался и поплыл по океану света. Я услышал голоса, почувствовал, что каталка поехала, и понял, что мы вошли в операционную, когда появились большие круглые лампы. С лязгом боковые бортики опустились. Я почувствовал по бокам руки, они держали простыню подо мной, и голос скомандовал:

— На счет три. Раз… два… три.

Меня подняли в воздух и опустили на операционный стол. Дальняя часть разума велела мне сделать что-нибудь, но я был не в состоянии ответить.

Я ловил обрывки разговоров. Речь шла о «местной анестезии», о «подготовке головы» и о «нейтральных интерфейсах». Все это было пустым звуком. А потом начался кошмар. В меня как будто что-то хлынуло: слова и числа валились на меня, чтобы построить огромные информационные структуры, настолько большие и сложные, что их можно было сравнить с городами, за тем исключением, что я не в состоянии был постичь их во всей полноте, как ни пытался, не мог отодвинуться настолько далеко, чтобы увидеть и понять их назначение и цель.

Но по мере того, как город все рос и рос, сам я все уменьшался и уменьшался. Вот он уже громоздился вокруг меня, высился надо мной. Воздух загустел от слов и чисел, и стало нечем дышать. И тогда я решил бежать, решил оставить эту махину позади и существовать где-нибудь в другом месте.

И едва я подумал так, как меня там не стало. Незаметно всплыв, я реял под потолком, глядя, как лысый и его персонал, выкрикивая друг другу приказы, борются, чтобы меня вернуть. Мое тело подпрыгнуло, когда пропустили электрический ток через мое сердце, и тут же я увидел, как вводят лекарство мне в вены. Свет стал ярче. Он манил меня, но я не мог решиться. А затем врачи втянули меня назад, как рыбаки вытаскивают свой улов, наматывая леску на катушку. Моя голова была переполнена. Настолько переполнена, что показалось: сейчас взорвется. Я закричал…

* * *

…и с криком проснулся, и обнаружил себя сидящим в кровати на мокрых от пота простынях.

Это был ужасный сон, ставший еще ужаснее от сознания, что что-то в этом роде действительно произошло и навсегда оставило меня калекой. Я боялся снова заснуть и провел остаток ночи, уставясь на рубиновый огонек — детектор дыма. Он мигал над головой с машинным терпением.

Первый день моих отношений с Линдой Гибсон обошелся без серьезных разговоров. Но к середине следующего дня я захотел знать о ней больше. Перкинс уже утвердил наши костюмы, до бала оставалось несколько часов, и Линда согласилась выпить со мной.

Мы сидели в Зале Созвездий — прозрачном дюрапластовом пузыре, соединяющемся с корпусом корабля переходом, похожим на трубу. В полупустом зале звенели бокалы, жужжал разговор. Линда была прекрасна. Звезды украшали ее волосы, в ушах мерцали бриллианты, и от ее духов у меня кружилась голова. Я поднял бокал.

— За нас.

Линда улыбнулась.

— За нас.

Мы отпили по глотку и поставили бокалы на стол.

— Расскажи мне о Линде Гибсон. Откуда она и куда идет. Ну, не считая Европы.

Линда засмеялась.

— Что рассказывать? Папа с мамой были высокооплачиваемыми нештатными, из тех, кто получает много работы, но не желает идти на жертвы, требуемые от пожизненных.

— Были?

Глаза Линды затуманились.

— Они погибли, когда установка ядерного синтеза «Мандо Тек» взорвалась и уничтожила Каракас.

— Прости.

Она пожала плечами.

— Такова жизнь, ничего не поделаешь.

Я кивнул.

— А потом?

Линда чуть помолчала. Казалось, она смотрит сквозь меня в прошлое.

— Я училась в колледже. Денег немного было, хватило, чтобы окончить его, и я окончила.