— Если захочешь чего-то, скажи. — Ракоци встал возле кадки.

— Захочу? — Она рассмеялась, отдаваясь дремотному ощущению, переносящему ее в другой мир. — Чего я хотела бы, так это стать невидимкой.

— Невидимкой? — переспросил с удивлением он.

Его не услышали.

— Вот было бы славно: исчезнуть для всех, раствориться и начать новую, чистую жизнь. Но вы не способны сделать такое, не так ли? Хотя вы большой кудесник, алхимик и непонятно кто там еще. — Ксения, как расшалившаяся девчонка, сладостно извернулась и легла на спину, опираясь затылком на истертую, погруженную в воду ступень.

— Может, и нет, — согласился с ней Ракоци, пытаясь подавить шевельнувшийся в нем голод. — Но помочь вам утешиться я бы, наверное, смог.

— Утешиться? — повторила она, сонно играя со своими длинными, прихотливо вьющимися в воде волосами.

Ракоци отозвался не сразу.

— Утешиться, да.

— Утешиться… — вновь повторила Ксения. — Разве это возможно?

Он вновь помолчал, опасаясь разрушить возникшую близость, потом очень мягко сказал:

— Это единственное, что доступно тем, кто похож на меня. Мы дарим радость и сами ее получаем, если те, с кем сближаемся, неравнодушны к нам.

— Радость… — Она чуть подвинулась и, упершись ладонями в скользкие клепки, закачалась на жаркой волне. — А в чем она?

— В удовольствии, — спокойно пояснил он. — Получаемом через того, кто с нами рядом.

— Ха! — обвиняюще усмехнулась она. — Значит, вы ищете удовольствий? А почему? Удовольствия прогоняют печаль?

— Нет, — сказал честно Ракоци, пораженный одновременно как почти детской наивностью своей собеседницы, так и глубиной ее проницательности. — Но они помогают нам с ней мириться. И не только нам, но и всем людям земли. — Произнеся слово «земля», он невольно покосился на свои сапоги, подошвы которых заполнял слой карпатского грунта.

Дождь все стучал, громко, назойливо, поливая Москву, уже полностью погруженную в темноту. Через две улицы бухнули колокола церкви Святого Павла, знаменуя окончание службы, затем о том подали весть и остальные храмы столицы. Вскоре над городом заметался всеобщий заполошный трезвон, смешанный с рокотом неотступного ливня.

— Это удовольствие… — продолжила допрос Ксения, когда последний отзвук вечернего звона угас. — Как вы его получаете?

— Удовлетворяя других, — сказал он, смущенный практической невозможностью что-либо ей втолковать. — Тогда удовлетворение испытываем и мы. — Ракоци замолчал, чувствуя себя мерзким растлителем, пытающимся совратить ни о чем не подозревающего ребенка.

Ксения одарила его внимательным взглядом.

— Что вы хотите этим сказать? Для женщины единственное удовлетворение — в детях.

Ракоци в полном отчаянии прислонился к бортику кадки, глядя в сияющие золотисто-коричневые глаза наивной молодой женщины.

— Я хочу сказать, что могу обрести удовлетворение лишь вместе с вами.

— Но ведь детей у вас быть не может, — не преминули бесцеремонно напомнить ему.

— Да, но я все же способен любить.

Ксения булькнула, притонув в своем жарком убежище, — теперь над водой виднелась только ее голова, облепленная мокрыми спутанными волосами.

— Любить? — потрясенно повторила она, с большой настороженностью за ним наблюдая.