|
— Поворот-два — и мы выйдем к площади, к той пекарне с желтым фасадом, где мы берем хлеб. Мы просто идем к ней с другой стороны, вот в чем все дело. — Он огляделся по сторонам, надеясь, что иезуит не заметил церквушки, где им следовало бы повернуть. Сердце его забилось быстрее при мысли о награде, какая его ожидает, если рискованную затею удастся осуществить. Он получит набитый золотом кошелек, но дело даже не в золоте, а в том, что князь Василий наконец-то оценит его по достоинству и сделает своей правой рукой. Тогда все достижимо — и богатство, и слава. И завидное положение, несмотря на бесчестье отца.
— Эти улочки так петляют, — пожаловался отец Краббе, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы. — Не зная дороги, по ним можно блуждать и блуждать. Представляю, каково тут приезжим. — Москва хранит много секретов, — произнес Юрий, довольный, что отец Краббе не видит его лица. — Воистину, — отозвался иезуит, начинавший понемногу тревожиться. — Скажи-ка, не надо ли нам взять левее? Мы идем на запад — взгляни на луну, а посольство должно быть южнее. — Да, это так, — сказал Юрий, украдкой прислушиваясь к каким-то шорохам за спиной. Отец Краббе тоже насторожился. — Что это было? — спросил он. — Ты слышал? — Собаки? А может, крысы? — предположил Юрий. — По мне, уж лучше собаки. Крысы у нас свирепы и голодны словно волки. — Крысы! — недоверчиво тряхнул головой отец Краббе. — Откуда бы им тут взяться? — Возле пекарен много помоек, — пояснил Юрий. — Они роются там. Вскоре мы повернем на юг и выйдем к нужному месту. Оно и так уже рядом, но через стены не перелезешь. Вот и приходится их обходить. — В голосе его проскользнула насмешка, и отец Краббе ее уловил. — Не дурачься, Юрий, — строго укорил он. — Ты говорил, что знаешь дорогу. Так веди куда надо и не путай меня. — Как я могу? — сказал Юрий, легко ступая по выщербленным камням мостовой. — Вы ведь не отец Бродский. Вас с толку запросто не собьешь. Простодушие и рассеянность отца Бродского были известны, и отец Краббе, несмотря на одышку и растущее беспокойство, позволил себе усмехнуться. — Да, полагаю, это действительно так. Я всегда был приметлив. — Он осенил себя крестным знамением. — Прости меня, Господи, за гордыню. — Сознавать собственные способности — не гордыня, а проявление благодарности к Господу, одарившему тебя ими, — назидательным тоном повторил Юрий слова наставлявшего его в ранней юности духовника. Говорил он это скорее себе, чем своему спутнику, окрыленный предчувствием успешной развязки истории, в какой отец Краббе был второстепенным, а он, Юрий, главным действующим лицом. — Не знаю, не знаю, — пробормотал отец Краббе, которому с детства внушали другое. Он споткнулся и чуть было не упал. — Это неверное направление. — Оно скоро исправится, — язвительно буркнул Юрий. — Нам надо вернуться на Красную Площадь и пойти по главной улице. Конечно, мы потеряем время, но будем, по крайней мере, уверены, что не собьемся с пути. — Отец Краббе остановился и стал поворачиваться, но тут его резко толкнули в плечо. — Не сейчас, достойный иезуит, — произнес Юрий, с откровенной насмешкой разглядывая свою жертву. — Сначала я у тебя заберу кое-что. Потрясенный отец Краббе замер на месте. — Я священник, олух! — вскричал он, чувствуя, что у него холодеет под ложечкой, несмотря на теплую ночь. — Что у меня можно взять? Даже мое распятие всего лишь серебряное, а не золотое. |
