— Она не в Китае, она здесь, где ее родина, — твердо сказала леди Арабелла.

Снаружи было по-прежнему туманно и темно, деревья стояли почти без листьев после сильного ветра. По контрасту теплая комната с горящим огнем и уютный круг людей давали иллюзию счастья и безопасности. Было ли это действительно иллюзией? Была ли она несправедливо подозрительна и слабовольна, когда воображала себе чьи-то тайные замыслы? В это утро казалось почти возможным стереть все ее сомнения и наслаждаться удовольствием быть самой важной персоной дня в кругу семьи.

Дядя Эдгар сказал:

— Поскольку мы все здесь, и поскольку это торжественный случай, я считаю, что мы могли бы прочесть главу из Библии. Затем, Фанни, дорогая, мы позовем пару слуг, чтобы они могли засвидетельствовать тот краткий документ, который я набросал вчера вечером, и вы на самом деле станете хозяйкой самой себе. Это тревожит вас?

Она думала, что десяти соверенов, а это больше денег, чем она когда-либо имела за один раз, было бы достаточно, чтобы доехать до Лондона, если бы это было необходимо. Или до Эксетера, Бристоля или Ливерпуля, или до любой части Англии. Она не должна была больше чувствовать себя здесь совершенной пленницей. Это сознание дало ей сильное чувство свободы и сердечной легкости. Она могла бы даже взять с собой детей…

— Нет, дядя Эдгар. Я не встревожена.

— Она богатая женщина, — сказал неожиданно Джордж. Когда все посмотрели на него, он сказал: Как женщина тратит десять соверенов? Имейте в виду, я знал бы, как их использовать.

— Никого не интересуют ваши рассуждения, — сказал его отец с некоторой резкостью. — Теперь тихо. Я собираюсь прочесть двадцать третий псалом.

У него был хороший голос для чтения вслух, глубокий и звучный. Фанни слышала его каждый день своей жизни, когда слуги собирались вместе с семьей для утренней молитвы. Она также часто слышала, как он звучал с церковной кафедры, когда дядю Эдгара просили прочесть отрывок из Библии. Но он никогда не звучал более проникновенно, чем теперь, в ее двадцать первый день рождения, когда она была во власти столь многих эмоций. Возмущение, удовольствие, беспокойство но поводу Джорджа, тревога за детей, самое горько-сладкое чувство к Адаму Маршу и сильнее всего необъяснимое напряженное ожидание событий, которые вот-вот должны были произойти.

«Хотя я иду по долине смертной тени, я не буду бояться никакого зла…».

— Все, — сказал дядя Эдгар, захлопывая большую Библию и протягивая руку к шнуру звонка.

Когда в ответ на звонок появилась Лиззи, он сказал:

— Вы умеете писать?

Лиззи ошеломленно поглядела, присела в реверансе и гордо сказала, что умеет.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы были здесь, и еще кто-нибудь, кто может хорошо писать.

— Кук не может, сэр, но может Рози из молочной.

— Тогда пригласите Рози.

— Да, сэр.

Когда Лиззи присела и бросилась прочь, дядя Эдгар достал узкий лист бумаги, исписанный его собственным резким неторопливым почерком.

— Если вы хотите прочитать это внимательно, Фанни, пожалуйста. Но я уверяю вас, в этом нет необходимости. Я сделал точно так, как вы просили. Я ваш душеприказчик, Оливия — ваш бене… впрочем, неважно. Этот ребенок захочет узнать значение этого слова, а у меня уже есть опыт попытки ответа на ее вопросы. Она сразу вообразит, что вы собираетесь уезжать.

Он добродушно покашлял и вручил Фанни лист бумаги.

Фанни быстро просмотрела рукопись. Она увидела написанное большими буквами собственное имя «Франческа Давенпорт», и дальше «моей кузине Оливии Давенпорт все мои личные вещи, включая кулон с сапфиром и бриллиантами» (теперь там должны быть еще брошь с камеей и кольцо с топазом, также предназначенные Нолли).