– Насколько я помню, несколько раз грязь мне накладывала фельдшерица очень странной наружности. Невысокая такая и горбатая. Где она?

– Да, да. Вы правы. Была у нас такая женщина, Лия Гирей. Она из местных жителей, из Евпатории. Да только она взяла расчет несколько дней тому назад, и больше я её не видел. А жаль, толковая была, расторопная, смышленая. Несмотря на свое уродство, ловко с больными управлялась.

– Я тоже обратил на это внимание. Сколько ей лет?

– Понятия не имею, не знаю, но она не старуха, хотя из-за горба выглядит старше. Прикажете за ней послать?

– Да, для порядка поговорим и с ней.

Пока дворник искал горбунью, Сердюков снова двинулся на берег лимана к домику для грязевых процедур. Покойника уже унесли, навели порядок. Два мужика в закатанных до колен полотняных штанах собирались черпать лопатами грязь со дна лимана для процедур следующего дня. Огромные корзины валялись на песке. При виде следователя они бросили лопаты и поклонились.

– Уже, поди, слышали о несчастье? – спросил следователь.

– А то ж! Наслышаны! – хором ответили мужики.

– Вы грязь когда берете, утром или с вечера?

– А это когда как, – ответил один, побойчее. – Когда доктор назначит, кому, сколько и в который час. Оттого и берем иногда с вечеру, иногда рано утром. Чаще по утрам, ранехонько, чтобы напарилась от солнца как следует. Иногда так нагреется, что в руки не возьмешь!

– Стало быть, и пациенту нельзя такое прикладывать?

– Это мы не можем знать, доктор знает. Он говорит, что горячая именно и лечит.

Работники потоптались, ожидая еще расспросов.

– А на сегодняшнее утро вы когда грязь брали?

– С вечера, господин, с вечера она тут оставалась. Мы её приготовили, разложили. Только на нынешнее утро не было надобности, не было пациентов.

– И вы утром не приходили?

– Нет, – оба собеседника замотали косматыми головами.

– Но кто же управился с грязью, дал её пациенту? Что, любая из фельдшериц могла обойтись без посторонней помощи?

Работники переглянулись.

– Нет, – неуверенно протянул один. – Сдается мне, что только одна горбунья и могла управиться сама, а прочие нет, подсоблять им приходилось.

И тут Сердюков сам вспомнил, что, действительно, когда горбунья его обслуживала, они находились в грязелечебнице совершенно одни. В другие дни женщине помогали работники или другая прислуга справиться с тяжелой и тягучей грязью.

– Значит, вас не было тут утром, и никого не было?

Работники опять переглянулись.

– Брат мой тут спал, – сказал наконец первый работник. – Только он рано уходит.

– Уходит? Значит, это не в первый раз? – следователь повел носом, как гончая, почувствовавшая добычу.

– Он как выпимши с супружницей своей повздорит, она его со двора гонит, так он тут иногда спит. А что, тепло, чисто. Только вы господам-то не говорите, меня ведь сразу попрут прочь!

– А где он сейчас?

– Да вон, в теньке прохлаждается, где ему еще быть! Оболтус!

– Так зови его!

Подошедший мужичонка помятого вида угрюмо смотрел из-под насупленных бровей.

– Ты, брат, вот что, скажи господину следователю, как ты тут дрых всю ночь.

– Как же, дрых! Зверюка моя меня из дому выгнала, бока поотшибала.