Она ещё раз взглянула на хронометр и кивнула, ибо тот отсчитал пять часов с момента, когда выносные сенсорные массивы засекли незваных гостей. Пять часов, за которые Понтифик переместился больше чем на полмиллиона километров, унося с собой "Гексапуму". Если бандиты ухитрились одурачить "Гексапуму" и сумели запустить наперехват планете беспилотный разведчик в тот момент, когда сами они были у гиперграницы, то его траектория пройдёт достаточно далеко от текущего положения "Росомахи", чтобы сигнал настолько слабый как от импеллерного клина ЛАКа остался им незамеченным. А поскольку сами Бандиты Один и Два всё ещё находились от планеты далеко за пределами дальности действия бортовых сенсоров…

— Готовность к ускорению три минуты, — произнёс у неё в наушнике голос капитана Эйхнарссона.

Три минуты канули в вечность, и шесть ЛАКов с прицепившимися к ним ботами ринулись с места с ускорением пятьсот g.

"Что ж, является шкипер гением тактики или нет, мы узнаем примерно через десять с половиной часов", — подумала Абигайль.

Наоми Каплан уселась в тактической секции, повесила шлем на крючок, предусмотренный сбоку на кресле, и быстро, но внимательно оглядела свой пульт, как всегда и делала. Это заняло у неё несколько секунд, а потом она буркнула что-то одобрительное и удовлетворённо откинулась в кресле.

— Пульт мой, — сказала она сидевшей рядом с ней гардемарину, приглядывавшей за обстановкой, пока Каплан поглощала запоздавший завтрак. Корабль находился в состоянии "Браво" — это ещё не было боевой тревогой, но экипаж уже облачился в скафандры — а в традициях КФМ было следить, чтобы люди были хорошо накормлены перед боем. Каплан уже проследила, чтобы все её люди поели… и получила весьма прозрачный намёк от Анстена Фитцджеральда, что тот хочет, чтобы и она тоже поела.

— Так точно, пульт ваш, мэм, — отозвалась Хелен Зилвицкая, и Каплан взглянула на неё.

— Нервничаете? — спросила она достаточно тихо, чтобы никто больше на мостике её не слышал.

— Нет, мэм, — ответила Хелен и сделала паузу. — Ну, нет, если вы хотели спросить боюсь ли я, — продолжила она со скрупулёзной честностью. — Полагаю, что я, наверное, обеспокоена. Больше всего тем, что могу напортачить.

— Так и должно быть, — подтвердила Каплан. — Хотя вы могли бы обратить внимание и на тот факт, что только потому, что мы считаем себя больше и зубастее противника, это не обязательно является истиной. А даже если и является, то все равно не делает нас неуязвимыми. Удар камнем по голове сделает вас ровно настолько же мёртвой, как и снаряд трёхствольника, если вы подпустите противника достаточно близко, и если ему повезёт.

— Да, мэм, — сказала Хелен, вспоминая ощущение ломающихся как сухие ветки человеческих шей в сумраке древней канализации Старого Чикаго.

— Но вы правы в том, что сосредоточились на работе, — продолжила Каплан, не подозревая о воспоминаниях гардемарина. — Прямо сейчас это составляет вашу ответственность, а ответственность является лучшим из известных мне лекарств от более приземлённых страхов, вроде страха оказаться разорванным на мелкие кусочки. — Она улыбнулась при непроизвольном изумленном фыркании Хелен. — И, разумеется, если вам случится в чём-либо напортачить, заверяю вас, что к тому моменту, когда я с вами закончу, вы будете жалеть, что не были разорваны на мелкие кусочки.

Она свирепо нахмурилась, и Хелен кивнула.

— Да, мэм. Я буду это помнить, — пообещала она.

— Замечательно, — сказала Каплан и отвернулась к своему дисплею.