Харахап вздохнул, допил пиво, бросил на столик несколько местных монет и поднялся. Свернутую газету он сунул под мышку — не потому, что так уж сильно желал её сохранить, а потому, что, оставив газету, мог возбудить любопытство кого-нибудь из тех, кто видел, с каким вниманием он её изучал. Скорее всего, это всё равно ни на что бы не повлияло, однако подобный профессиональный подход засел в нём почти на уровне инстинктов.

Он вышел на улицу и направился к ближайшей станции метро.

Стоял приятный, тёплый и солнечный день, как будто специально посланный в насмешку над его мрачными мыслями, и Харахап неторопливо двигался вперед. Он был уже на полпути к спуску в метро, когда услышал прямо у себя за спиной чьи-то шаги. Все его инстинкты заорали в голос, но, раньше чем он успел хотя бы сделать вздох, в нижнюю часть его позвоночника уперлось что-то твердое.

— Продолжайте идти… Зачинщик, — произнёс очень спокойный голос где-то за его левым плечом.

Во всех плохих голодрамах, какие только видел Харахап, разведчик со стальным взором и волевым подбородком нанёс бы удар локтем назад, безошибочно в солнечное сплетение противника, обезоруживая и нейтрализуя его. Затем он сделал бы паузу для того, чтобы поправить пиджак перед тем, как обернуться к стонущему и задыхающемуся противнику, чтобы подобрать его оружие и высказать поверженному ничтожеству какое-нибудь мудрое замечание для передачи его боссам.

Однако жизнь это жизнь и, учитывая, насколько тяжело остаться в живых с простреленным позвоночником, Дамиен Харахап продолжил идти вперед.

Его мысли понеслись вскачь, когда они миновали спуск в метро. Первой мыслью было то, что после гибели Нордбрандт её организация в достаточной степени развалилась, чтобы информация о его прикрытии уплыла к Национальной Полиции Кронати. Однако по дальнейшем размышлении он решил, что это маловероятно. Если бы сизари знали, кто он на самом деле такой, то, вероятно, взялись бы за дело совсем по-другому. На планетах Приграничья твёрдо знали, что есть некоторые незыблемые правила, которые лучше не нарушать, и одним из них было никогда не арестовывать и не отдавать под суд — не допуская даже мысли посадить в тюрьму — разведчика жандармерии. Возмездие Пограничной Безопасности обрушится на любого, кто посмеет подобным образом покусится на УПБ. Кроме того, если полиция желала его арестовать, то почему им просто не сделать это? Разумеется, этот тип позади сел ему на хвост с неприятной лёгкостью. Однако не было никаких разумных причин полагать, что посланная на его арест команда большего размера не могла бы сделать то же самое. Кстати, идущий позади тип имел массу возможностей сообщить ему, что он арестован.

Насколько Харахап мог судить, это оставляло лишь две реальные возможности. Первая, наиболее пугающая, заключалась в том, что НПК вообще не собиралась брать его под стражу. Они могли точно знать, кто он такой, и полагать, что его роль в организации и снабжении АСК до взрывов в Неманье была намного серьёзнее, чем на самом деле. В этом случае они могли решить послать предупреждение его боссам — или, как минимум, ему самому — попросту заставив его исчезнуть. В таком случае эта милая прогулка завершится в каком-нибудь переулке дротиком пульсера в его голове. Или, что намного вероятнее, перерезанным горлом и украденным бумажником — неудачливая жертва уличного грабежа, чья смерть не имела совершенно никакого отношения к правительству Корнати, членов парламента которого он помог убить. И, если он на самом деле погибнет таким образом, УПБ могло это спустить. В конце концов, нельзя сделать омлет, не разбивая время от времени одно из яиц. Там, откуда он прибыл, имелось еще много народа, и по крайней мере Корнати будет играть по правилам и воздерживаться от создания Пограничной Безопасности неудобств в прессе Лиги.

Эти мысли заставили его задышать тяжелее и чаще, хотя Харахап на самом деле не думал, что происходит именно это.