— Ты, конечно, не забыл, что есть и другие, очень много других, у кого было не меньше, а гораздо больше причин, чем у Ниниана, желать смерти отца Эйлиота? — сказал Кадфаэль, уединившись с Хью Берингаром в сарайчике.

— Не забыл. Слишком много других, — печально согласился Хью. — И все, что ты мне рассказал об этом юноше — кстати сказать, я не настолько прост, чтобы вообразить, будто ты ничего от меня не утаил, — все это говорит о том, что он мог бы отчаянно драться, защищая свою жизнь, но вряд ли способен напасть сзади. Однако это могло случиться в пылу схватки. Кто знает, на что способен любой из нас в безвыходном положении? А судя по тому, что я знаю о священнике, он дрался бы, как бешеный, любым оружием, которое подвернулось бы под руку. Самое скверное — это бегство юноши, оно наводит на самые худшие предположения.

— Если он узнал, что Жиффар отправился с доносом в замок, у него имелись для этого все основания, — возразил Кадфаэль. — В этом случае ты обязан был засадить его в тюрьму, независимо от того, виновен он в смерти священника или нет. Ты не мог бы поступить иначе. Вот он и сбежал.

— Значит, кто-то его предупредил, — криво усмехнулся Хью. — Не ты ли часом?

— Нет, только не я! — праведно возмутился Кадфаэль. — Я ничего не знал о замыслах Жиффара, иначе шепнул бы о них парню. Нет! Это не я. Мне только известно, что Бенет — впрочем, теперь его, по-видимому, следует называть Нинианом — в сочельник до наступления полночи был уже в церкви. Если он и ходил на свидание к мельнице, то явился туда раньше и ушел, никого не дождавшись.

— Ты мне это уже говорил, и я верю, что так оно и было. Но ведь и Эйлиот тоже, по твоим словам, отправился на встречу загодя. Возможно, он хотел там спрятаться и застать Бэчилера врасплох. Так что у них было вдоволь времени, чтобы схватиться друг с другом и чтобы он убил Эйлиота.

— Когда юноша был в церкви, я не заметил в нем никаких признаков страха или волнения. Пожалуй, некоторое возбуждение, но, по-моему, оно было радостным. А что тебе удалось вытянуть насчет этого дела из наших прихожан? Некоторые из них вполне справедливо обижались на Эйлиота. Интересно, что они говорят?

— Главным образом, как и следовало ожидать, помалкивают. Кое-кто, таких, правда, немного, и вовсе не скрывает своей радости по поводу его смерти. Эдвин, которому передвинули межевой камень, ничего ему не простил, несмотря на то что камень возвратили на место. Жена и дети клянутся, что он в ту ночь никуда не выходил из дома, но так же точно ведут себя и все остальные семьи. Как же иначе! Вот Джордан Эчард, местный пекарь, тот если рассвирепеет, то, пожалуй, и убьет. У него на Эйлиота страшная обида. Он гордится своими хлебами, а отец Эйлиот его оскорбил и не подумал потом извиниться. Горше этого для пекаря ничего нельзя было придумать. Уж лучше бы священник назвал его распутником, это еще куда ни шло, потому что соответствовало бы истине. Поговаривают, что он отец ребенка, родившегося у той девушки, которая потом утопилась, но, судя по тому, что я слыхал, его отцом мог быть чуть ли не любой мужчина в приходе, она ведь никому не отказывала. А наш Джордан уверяет, что в сочельник был трезв и сидел дома, жена все подтверждает, но она — жалкое, забитое существо, слова ему поперек не скажет. А если собрать все, что о нем говорят, выходит, что он редкую ночь спит в своей постели, и, если судить по тому, как его жена все время отводила глаза и как натянуто отвечала, вполне можно подумать, что он в ту ночь дома не ночевал. Но из нее этого клещами не вытянешь. Она его боится и выдавать не хочет, стоит за него горой.

— Другие его женщины вряд ли станут его выгораживать, — сказал Кадфаэль. — Но я не могу себе представить, чтобы Джордан ни с того ни с сего на кого-то поднял руку.