— И ты все еще не припомнил, что это было? — сочувственно спросил Ниниан, жалея Кадфаэля за его старческую забывчивость.

— Нет! Даже здесь не вспомнилось. А как твои дела? Ты был более удачлив?

— Я почти не надеялся найти то, за чем пришел, — с сожалением признался Ниниан. — Я даже рискнул прийти сюда еще засветло. Но в отличие от тебя я хотя бы знал, что искать. Я ведь был тут с Диотой, когда вы нашли его тело, но почему-то не спохватился тогда о пропаже, причем тут нет ничего удивительного. Такая вещь вполне может затеряться, не то что что-нибудь из одежды. Но я помню, что эта вещь была у него, потому что он с таким топотом и стуком промчался по мерзлой земле. Пока мы ехали с ним через всю Англию, я хорошо запомнил эту штуку — эбеновый посох, с которым Эйлиот никогда не расставался. Знаешь, большой такой, ему по пояс, с рукоятью из оленьего рога. Вот его-то я и хотел найти. Посох должен быть где-нибудь тут.

Разговаривая, они вышли на отлогий берег, покрытый проступившими из-под снега темными пятнами оттаявшей травы. Тусклая бледная поверхность воды простиралась до берегового откоса на другой стороне. Кадфаэль вдруг остановился и, словно пораженный внезапным просветлением, уставился перед собой в пустоту над белесой гладью пруда.

— Конечно же! — радостно произнес он. — Конечно! Дитя мое, вот она, та неуловимая мысль, которая целый день меня мучила! Возвращайся-ка теперь в свое укрытие и сиди там не высовывая носа, а мне предоставь поиски. Ты разгадал мою загадку!

К утру снег наполовину сошел, и Форгейт стал похож на полоску потрепанного кружева. Мощеный двор аббатства почернел и заблестел мокрыми булыжниками, а на кладбище с восточной стороны церкви Синрик снял дерн на месте будущей могилы отца Эйлиота.

Кадфаэль уходил с последнего в этом году собрания капитула с таким чувством, словно заканчивался не только старый год, но еще и многое другое. Сегодня еще ни слова не было сказано о том, кто займет место священника в приходе святого Креста, и ни слова не будет произнесено, пока Эйлиот со всеми полагающимися почестями, оплаканный, по мере сил, монашеской братией и своей паствой, не будет предан земле. Завтра в первый день нового года состоятся похороны краткого периода тирании, который скоро будет с радостью предан забвению.

«И да пошлет нам господь пастыря с кроткой душой! — подумал Кадфаэль. — Такого, который почитал бы себя таким же грешным человеком, как его паства, и который будет смиренно трудиться, дабы уберечь ее и себя от греха. Если двое крепко держатся друг за друга, они не падают, но если один возносится в гордыне, другой может поскользнуться на скользкой дороге. Для опоры лучше служит хрупкая трость, чем твердая скала, до которой не дотянется протянувшаяся за помощью рука».

Кадфаэль направился к калитке и, выйдя из нее, очутился на берегу мельничного пруда. Он остановился на краю нависающего над водой обрыва между обрезанных ив, в том месте, где было найдено тело Эйлиота. Справа пруд разливался широко, и в мелкой воде начинались камышовые заросли, протянувшиеся до его дальнего конца возле тракта. Слева же пруд постепенно сужался, и там глубокий поток изливался обратно в ручей, который нес свои воды в Северн. Тело упало в воду, вероятно, в нескольких ярдах справа отсюда, а затем его оттащило течением, и оно застряло здесь под обрывом. Скуфью Эйлиота нашли в камышах, куда имелся подход с тропинки на другой стороне. Такая легкая вещица могла плыть по течению, пока ее не занесло в камыши или пока она не наткнулась на какую-нибудь ветку или корягу, торчащую из воды. Но куда мог уплыть тяжелый эбеновый посох, выпавший из руки своего оглушенного хозяина и, скажем, брошенный в пруд вслед за телом. Его должно было снести течением туда же, куда и тело, и в этом случае он лежит теперь на дне глубокого канала с сильным течением, или же если его зашвырнули далеко и он оказался по ту сторону протоки, то он должен был остаться где-то в камышах на противоположном берегу, где была найдена шапка.