О чем я тоже тогда не сказал.

Подняв взгляд, я увидел прибывающий поезд: мимо нас медленно прокатили два расшатанных вагона с синими крышами, заляпанные понизу черной грязью, словно всю дорогу сюда проделали не по рельсам, а тащились прямо по раскисшим полям. Люди на платформе уже вскидывали на плечо свои сумки. Я двинулся к ним, чувствуя себя так, словно если немедленно не сяду в вагон, то упущу свой шанс и поезд уедет без меня. Но тут мать тронула меня за руку. Когда я обернулся на нее, то сразу понял по выражению ее лица, что она уже знает то, что я так и не высказал вслух. Что теперь она очень долго меня не увидит. И что она уже с этим смирилась.

– Я люблю тебя, Пол, – тихонько произнесла моя мать. – Следи за собой.

– Обязательно.

– И ради бога, обними свою маму!

Я снял с плеч рюкзак. Не знаю, сколько лет до этого я не обнимал свою мать, но помню, какой удивительно маленькой и хрупкой она мне показалась. Когда мы опять отодвинулись друг от друга, она взяла меня за обе руки и оценивающе оглядела меня.

– Ты так вырос…

Я не знал, что на это сказать, так что опять промолчал. Но тут поезд у меня за спиной вдруг шумно выдохнул, и мать, похлопав меня по рукам, отпустила меня.

– Просто пообещай, что будешь осторожен, – произнесла она.

– Все будет в порядке, ма.

Мать улыбнулась.

– Не сомневаюсь.

Оказавшись в вагоне, я отыскал свободное место, а она ждала на платформе, чтобы помахать мне на прощание. В то время я не понимал, что происходит у нее в голове, и наверняка точно не знаю этого и сейчас, но по крайней мере у меня есть об этом хотя бы смутное представление.

Она думала, что я стану писателем.

Из-за того рассказа, который я никогда ей не показывал, но который мать все равно нашла и прочитала. И хотя ей было грустно, что я уезжаю, по-моему, она еще и радовалась тому, что я наконец направляюсь в большой мир, избавляясь от прошлого и двигаясь вперед в совсем другое настоящее, даже ни разу ни оглянувшись назад. Поскольку, как это ни болезненно, именно так и поступают в итоге все хорошие родители. Просто, по-моему, те памятные события опустили между нами завесу молчания, не давая произнести определенные вещи вслух.

Сейчас мне удобнее думать, что и не было никакой нужды их произносить.

«Я горжусь тобой, – не сказала она. – И я все понимаю».

«Спасибо тебе, – не ответил я. – И я люблю тебя».

* * *

Сделав паузу, я поднял взгляд от своих заметок.

В течение пары дней после смерти матери, с помощью Салли мне удалось пообщаться со многими ее друзьями, и выяснилось, что в последние годы она стала глубоко верующим человеком, хотя на моей памяти к религии относилась не всерьез. Так что решение о месте проведения прощальной церемонии уже приняли за меня. Пространство церкви передо мной было обширным, но люди плечом к плечу стояли даже в проходах, как будто и за пределами Гриттен-Вуда люди сочли своим долгом прийти сюда, чтоб попрощаться с моей матерью.

Когда я сидел здесь несколько минут назад, ожидая начала службы, каждый шорох и кашель за спиной эхом отдавался между высоких стен. Слова, которые я только что произнес, сделали то же самое.

«Спасибо тебе. И я люблю тебя».

Я огляделся по сторонам. В церкви было темновато; на собравшихся передо мной падал лишь тусклый дневной свет, струящийся сквозь высокие витражные окна.