Но однажды мрак рассеялся. Все встало на свои места. Я наслаждалась ощущением неподвижности, долгожданным отдыхом в средоточии тишины, как вдруг до моего слуха донеслись голоса. Сперва я слышала только звуки слов, затем, мало-помалу, начала понимать их смысл. Кто-то говорил:

— …Может, ты ошибаешься (тут я узнала голос тетушки Агаты), она не так уж плоха.

— Ой, нет, очень плоха…

Видимо, речь шла обо мне. Я захотела крикнуть: «Неправда, мне сегодня лучше! Разве вы не видите, что я уже здорова!» Но я смолчала.

— У тебя столько других…

Я услышала сдавленное «да» и поняла, что мать горько плачет. Но вместо того, чтобы умилиться, испытала гневное возмущение против нее. Никогда еще я не видела ее такой. Она всегда была сильной и бесстрашной, а теперь я вдруг обнаружила слабую женщину… Она меня разочаровала.

«Вы ошиблись! Разве вы не видите, что я выздоровела?» — хотелось мне объявить им. Сегодня я чувствовала незнакомое блаженство. Все тело, вместе с болью, куда-то исчезло. Вместо него возникло ощущение легкости, невесомости, возвратившей мне ясность рассудка.

Кто-то подошел к моей постели. Это была тетя Агата. Я притворилась спящей.

— Посмотри на нее… в этих пеленах она похожа на младенца Иисуса… — произнес голос с другого конца комнаты.

Голос не был похож на прежний. Я дивилась ему. Неужто это говорит моя мать? Голос продолжал:

— …Уж как она боялась ходить одна по дорогам, а я-то ее посылала аж в Шерлонь…

И верно. Всю дорогу меня мучил страх встречи с мальчишками из той деревни. Они были вредные, загораживали девчонкам дорогу, доводя до слез, и даже швыряли в нас камни. А еще перебрасывались странными словами и хихикали. Слава Богу, сейчас я была так далеко от них!

— …А цветы в горшках, что она развесила по галерее… Сидони забыла полить их. И все засохли.

«Ничего страшного, — ответила я мысленно, — какое мне теперь дело до всяких цветочков!»

— Упрямая была, что да, то да. Но никогда не жаловалась. Такая милая девочка… Ты только глянь, как она исхудала.

Я слушала эту новую мать, которую подарила мне болезнь, мать, которую я доселе не знала. А может, она всегда была такой, просто я не сумела ее разглядеть?

— Ну, как бы то ни было, а спит она крепко, — сказала тетушка. — Иди пей кофе, а то остынет.

— Ох, зря ты себя утруждала.

Я услышала звон ложечки; в комнате раздалось довольное причмокивание человека, пьющего кофе.

— А что ты думаешь про эту вашу Теоду? — спросила тетя Агата.

— Никак не пойму, что у нее на уме, — ответила мать.

— О, некоторые вещи у нее не только на уме, она еще и говорит… Да похоже, что жалуется.

— Ах, жалуется? Это на что же?

— На то, что Барнабе небогат… Мол, у нее дома в погребе лежало не меньше дюжины больших кругов сыра. А здесь ничего такого нет.

— Ну, так кто ж ее заставлял здесь жить?

— Они на ярмарке, что ли, познакомились?

— Да.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала тетушка Агата, вставая и направляясь к двери. — Ты слишком намаялась за эти дни.