– А что насчет матери Брайана? – спросила она. Когда Гарриет взглянула на детектива, та небрежно отложила полотенце и начала протирать тряпкой сливную доску.

– Я встречалась с ней только один раз, – ответила Гарриет. – Брайан взял меня к ней домой через месяц после нашего знакомства. Он был очень взволнован, сказал, что хочет показать ей меня, но его мать не проявила ко мне никакого интереса. Когда я выходила из комнаты, то слышала, как он говорил ей, что собирается на мне жениться, а она рассмеялась со словами, что брак – это пустая трата времени. А затем заявила, что ему пора домой, потому что ей нужно подготовиться к игре в бинго. Я никогда ее больше не видела, и, насколько я знаю, Брайан тоже.

– Это очень печально.

Гарриет пожала плечами.

– Моя собственная мама была совсем другой. – Она пристально смотрела на сад за окном. – Мы жили в квартире, которая выходила окнами на парк. У нас не было собственного сада. Мама ненавидела этот парк. Она говорила, что там, того и гляди, произойдет несчастный случай. Однажды мы видели, как ребенок упал с рамы для лазанья. Он лежал, согнувшись под странным, неправильным углом. – Гарриет наклонила голову в сторону и вытянула руку, чтобы показать, насколько неестественной была поза мальчика. – Мама помчалась туда с криками, чтобы кто-нибудь позвонил в «Скорую». «Где, черт возьми, мать этого мальчика?!» – кричала она. К счастью, он оказался в порядке. Всё закончилось хорошо. Но всякий раз, когда мы гуляли где-нибудь рядом с парком после этого, мама хватала меня за руку и быстро пробегала мимо него. Не думаю, что я когда-нибудь снова туда войду. – Гарриет прервалась и взглянула на Ангелу. – Она была забавной, моя мама. Я являлась всем, что у нее было, и я думаю – всем миром для нее, но она не позволяла мне делать множество вещей. Она всегда орала на меня, чтобы я слезла с парапета, который и был-то всего три кирпича в высоту – на тот случай, если я вдруг упаду. – Гарриет вскинула брови.

– Она беспокоилась о вас. Это то, что делают матери.

– Это было нечто большее. Она измеряла мне температуру каждый вечер, просто на всякий случай – а вдруг у меня жар. Она всегда была первой из мам, встречающих детей у школьных ворот, и даже когда я училась в средних классах, всегда провожала меня до автобусной остановки, потому что якобы шла в магазин и ей все равно по пути. Никто не ходит по магазинам в восемь тридцать утра. Каждое утро.

– Почему же тогда вы позволяли ей это, Гарриет?

– Потому что я знала, что с ней будет твориться, если я не позволю. Как я уже сказала, я была для нее всем.

– Это слишком тяжелая ноша для ребенка.

– Возможно. Во всяком случае, это означало, что я проводила гораздо больше времени в своей спальне, чем большинство детей, и именно там я создавала свои истории. Эти маленькие альтернативные жизни были в моей голове, как дом у моря. Иногда я представляла, что живу там со своей воображаемой семьей. Мама, папа и все мои братья и сестры. Сумасшествие, не правда ли?

– Вовсе нет. У меня была воображаемая сестра. Я одна из четверых детей, и все остальные – мальчики. Я так отчаянно хотела сестру, что придумала ее!

– Я была одной из пятерых в своей голове. Мы обычно все сидели вокруг большого деревянного стола на Рождество, смеялись и подшучивали друг над другом. Там стоял кавардак, но мне всегда было с кем поговорить, если дела шли плохо. Это полностью отличалось от реальности. Некоторые дети в школе говорили, что я ненормальная. Иногда я забывала, что нахожусь на людях, когда разговаривала со своей семьей, – смущенно улыбнулась Гарриет.