— Да как-то не очень, — покачал головой Джосбери, отправляя в рот очередной ломтик картофеля. — Виктория снята в профиль, этого мало. У Кэтрин ракурс более удачный, но все равно ничего конкретного.

— Жаль.

— Как выяснилось, эта программа в основном реагирует на выдающиеся черты лица. Большие носы, острые подбородки, широкие лбы. А у стандартно-симпатичных женщин вроде сестер Луэлин, особенно Кэтрин, черты лица невыдающиеся. Сложно предугадать, как они состарятся, — все зависит от того, похудеют они или поправятся, что у них будет с кожей и так далее.

— Ну, попытаться все же стоило.

Я непринужденно катала пару ломтиков по подносу, создавая видимость трапезы.

Джосбери допил свое пиво и открыл новую банку.

— Какой-то шутник из департамента состарил фотографию Кэти на двадцать лет, сделал волосы и кожу потемнее — получилась вылитая Талли.

Я не без труда улыбнулась.

— Будем надеяться, у нее есть алиби.

Мы снова замолчали, зато во мне, похоже, возродилась способность к приему пищи.

— Дана как, в порядке?

— Да. Она не такая неженка, как может показаться.

Вот же трепло!

— Ага. Ну ладно. Как скажешь.

— Что?

Голос его вмиг стал жестче. Не стоило его дразнить. Ну да что поделаешь. Я уже давно перестала волноваться насчет своих отношений с начальством.

— Я знаю, что это расследование дается ей дорогой ценой.

Я наконец смотрела прямо на него. Прищуренные глаза, одна бровь выше другой — он всем своим видом провоцировал меня на грубость в адрес непогрешимой Даны.

— Она сама мне говорила.

Нет, я больше не боюсь Джосбери.

— Нам всем оно дается дорогой ценой, — сказал он, дав понять, что последнее слово все равно будет за ним.

— Да, но не все мы страдаем расстройством питания. И далеко не у всех нас есть суицидальные шрамы на запястьях.

— Дана замечательно руководит этим расследованием, — отчеканил он, выделяя каждое слово.

Я подалась вперед и почувствовала легкий запах уксуса у него изо рта.

— А я и не спорю. — И снова отстранилась. — Я только спросила, все ли у нее в порядке. Она не только тебе нравится, если ты не знал.

Джосбери отвернулся, доел картошку и скомкал обертку. На минуту мне показалось, что он обижен.

— Это не суицидальные шрамы, — тихо сказал он.

Ничего себе!

— А какие же?

— Она не любит об этом рассказывать. Доела?

Я аккуратно сложила промасленную бумагу и встала с постамента. Ладно, разговор окончен, усекла. Мы молча пошли обратно, но я была уверена, что Джосбери просто о чем-то задумался, а не злится на меня.

— А чем ты планируешь заняться после стажировки? — спросил он, когда мы остановились выбросить бумагу и жестянки в урну.

Я потрясла кистями в воздухе, чтобы пальцы перестали пахнуть жиром и уксусом.

— Если честно, я так далеко не заглядываю. С этим бы делом управиться.

И я не соврала — просто сказала полуправду. Для меня жизнь действительно ограничивалась этим расследованием.

Мы снова зашагали к гостинице. Гравий уступил место дорожке из красного кирпича, которая должна была довести нас до самого порога. По пути нам попалась еще одна скульптурная композиция, на сей раз — круговая, в массивных камнях и литых чугунных чайках. Джосбери остановился и посмотрел мне в глаза.

— Надо будет поговорить, когда все это закончится. О твоем будущем.

Неподалеку, у самого отеля, сновали люди: парочка усаживалась в такси; две женщины средних лет, зябко поеживаясь, курили; мужчина расхаживал из стороны в сторону, громко разговаривая по мобильному, — на валлийском языке.