Сквозь монотонную декламацию информатора Косташен услышал осторожный стук в дверь номера. Он поспешно отослал информатор и разблокировал дверь.

— Входите!

Перепонка двери лопнула, и в комнату проскользнула Бритта.

— К тебе можно? Ты не крелофонируешь?

— Можно, — криво усмехнулся Косташен, увидев на ней концертное платье. — Неужели концерт только закончился?

— Да. — Она смутилась и отвела глаза в сторону. — Нас долго не отпускали…

— А кто был на крелофонике? — язвительно спросил Косташен. Байрой?.. Ты садись, — спохватился он и быстро создал для неё кресло.

Бритта осторожно присела.

— Ода…

— Бездарность, — процедил сквозь зубы Косташен. — Известности ему захотелось…

Бритта сжалась в комочек, зябко передёрнула плечами.

— Ода, — тихо спросила она, глядя куда-то мимо Косташена, — почему ты сегодня не был с нами?

— Да потому, что я дал здесь уже все свои концерты! — взорвался Косташен. Он вскочил с кресла и нервно зашагал по комнате. — А большего, чем то, на что я настроился, из меня выжать нельзя! Я создаю крелофонику, а не импровизирую, как Байрой! Надеюсь, хоть ты меня понимаешь?

Он остановился, затем подошёл к Бритте сзади и положил руки ей на плечи. Плечи у неё были холодные, тепло его ладоней не грело их. Но Косташен не понял этого.

— Может, я бы и смог ещё раз здесь выступить, — успокаиваясь, проговорил он, чуть сильнее сжимая её плечи, — но ты же знаешь, как все эти непредвиденные обстоятельства выбивают меня из колеи.

Он уткнулся носом в её волосы, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Спасибо, что зашла. Моя ты умница…

— Ода, — спросила вдруг Бритта, — ты боишься?

Косташен отпрянул, лицо пошло серыми пятнами.

— Нет! — почти истерично выкрикнул он и снова зашагал по комнате, нервно хрустя пальцами. — Меня просто бесит, что я сижу здесь, в этой чёртовой дыре или коконе — как его там? — и не имею ни малейшего понятия, когда отсюда вырвусь! Из-за этих проклятых гастролей, навязанных мне твоим разлюбезным Парташем, я уже два месяца не слушал новых записей, не видел истинных поклонников крелофонии — что они здесь понимают, если почти до утра не отпускали Байроя?! Я оглох, я ослеп, стал похож на волосатого питекантропа, урчащего в своей берлоге, и чувствую, что обрастаю шерстью ещё больше!

Бритта снова зябко повела плечами.

— Не надо так, Ода, — робко проговорила она. — Ведь в том, что мы здесь задержались, никто не виноват.

Косташен зло оскалился.

— А как надо? — процедил он. — Как? Делать вид, что ничего особенного не произошло, что всё так и должно быть, так и надо, продолжать выступать вместе с труппой, улыбаться, принимая восторженные комплименты?!

Бритта встала.

— Нет, ты сиди!

— Извини, — сказала она, комкая волан концертного платья, — но я не могу с тобой так разговаривать. Ты сейчас взвинчен. Я лучше уйду.

Косташен вдруг обнаружил, что стоит перед ней с приоткрытым ртом, готовый выплеснуть всё скопившееся в нём раздражение. Но слов уже не было. Он закрыл рот и тяжело отпустился в выросшее под ним кресло.

— Иди, — хрипло сказал он.

Бритта повернулась, подошла к двери и наткнулась на заблокированную перепонку.