После одного из подобных опусов Доарде, перегруженного прилагательными, она сказала Брандину за поздним ужином наедине, что одно из отличий между мужчиной и женщиной заключается в следующем: власть придает мужчинам привлекательность, но когда властью обладает женщина, становится привлекательным восхвалять ее красоту.

Он обдумал это, откинувшись назад и поглаживая свою аккуратную бороду. Дианора понимала, что пошла на некоторый риск, но к тому времени она уже очень хорошо его знала.

— Два вопроса, — сказал Брандин, тиран Западной Ладони, беря ее за руку, лежащую на столе. — Ты полагаешь, обладаешь властью, моя Дианора?

Этого она ожидала.

— Только через тебя, и ненадолго, пока не стану старой и ты откажешься видеть меня. — Маленький выпад в сторону Солорес, но достаточно тактичный, по ее мнению. — Но пока ты призываешь меня к себе, будут считать, что я обладаю властью при твоем дворе, и поэты будут утверждать, что сейчас я еще красивее, чем прежде. Красивее, чем звездная корона, венчающая полумесяц опоясанного мира, или как там говорилось в тех стихах.

— «Изогнутая корона», так он, кажется, написал. — Брандин улыбнулся. После этого она ожидала комплимента, потому что он был щедр на комплименты. Но его серые глаза остались серьезными и продолжали смотреть на нее.

— Мой второй вопрос: был бы я привлекателен для тебя, лишившись своей власти?

И это, вспоминала она, едва не застало ее врасплох. Это был слишком неожиданный вопрос, он попал в цель слишком близко от того места, где все еще обитали две ее змеи, как бы крепко они ни спали.

Дианора опустила ресницы и посмотрела на свои сплетенные пальцы. «Словно змеи», — подумала она. И быстро прогнала от себя эту мысль. Искоса бросив на Брандина лукавый взгляд, который ему нравился, как ей было известно, Дианора ответила, притворяясь удивленной:

— Разве ты здесь пользуешься своей властью? А я и не заметила.

Через секунду раздался его красивый, полный жизни смех. Она знала, что стражи за дверью слышат его. И будут сплетничать. Все в Кьяре сплетничали. Остров питался слухами и сплетнями. После сегодняшней ночи возникнет еще одна сказка. Ничего нового, всего лишь подтверждение этим громким смехом того, какое удовольствие Брандин Игратский получает от общества своей смуглой Дианоры.

Затем он отнес ее на кровать, все еще забавляясь, потом заставил ее улыбнуться, а потом и рассмеяться. Он получил свое удовольствие, медленно, тысячами способов, которым он научил ее за долгие годы, потому что в Играте очень искусны в подобных вещах, а он был — и тогда, и теперь, — прежде всего королем Играта.

А она? Сейчас, сидя на своем балконе, в лучах весеннего утреннего солнца, Дианора закрыла глаза, вспоминая. Как в ту ночь, и до той ночи, в течение многих лет до той ночи, и после, до сегодняшнего дня, ее мятежное тело, и сердце, и ум, все вместе, предавали ее душу, утоляя ее отчаянную, глубокую страсть к нему.

К Брандину Игратскому. Которого двенадцать лет назад она явилась сюда убить за то, что он сделал с Тиганой, ее родным домом, и две змеи обвивали ее разбитое сердце.

Тигана была домом Дианоры до тех пор, пока он не разрушил, сровнял с землей и сжег ее, убил целое поколение и отобрал сам звук ее имени. Звук ее собственного настоящего имени.

Ее звали Дианора ди Тигана брен Саэвар, и ее отец погиб во втором сражении у Дейзы, неловко держа меч в руках, привыкших к резцу скульптора. Дух ее матери был сломлен, словно водяной тростник, во время жестокостей последовавшей оккупации, а брат, чьи глаза и волосы были точно такими же, как у нее, которого она любила больше жизни, вынужден был бежать куда глаза глядят.