— Ведь я права, Федечка? — утирая слезы, спрашивала она его. — Я не побоялась и угрозы. Меня не разлучить с рекой!

Федор глядел на нее, худенькую, хрупкую, и с гордостью думал: какая ты молодчина, умница!

«Не разлучить с рекой!» Так говаривал не раз и батя. Вспомнился и он. После последнего рейса, уже больной, старый плотогон наставлял его: «Я, видно, свое отходил, оттопал. А у тебя вся жизнь впереди. Не отлучайся от реки нашей. Дед твой, и прадед, и я — все ей служили, гоняли плоты. Она, вишь, как раз на середку России идет, по кондовым лесным урочищам. Без нашего леса, может, не было бы и древних волжских городов, и теперешней бумажной Балахны. Смекай!» — И покрутил ус.

Все-все приходило на память. И все звало домой. Звало наперекор Вариному «уходи!». Федору хотелось верить, что она действительно простит: хорошие сны сбываются! Да, теперь он сам ждал прощения.

Родька? Она еще жалеет его. Бабья жалость не скоро кончается. Но теперь-то Федор хорошо знает, что это только жалость и ничего больше. В конце концов есть за что и пожалеть Родьку — так и остался «неженатиком». И не сразу она сделала выбор между ним, Федором, и Родькой. С полгода они и провожали ее по очереди, ревнуя друг друга к ней.

Как-то, уже после женитьбы, Федор спросил Варю, за что она полюбила его и предпочла Родьке.

— Не знаю, — ответила Варя.

А когда родился Вовка, сказала, что любовь будет делить пополам — на него и сына.

— Тут я ревновать не буду, — засмеялся он тогда.

Что сейчас осталось в душе Вари для него? Пусть бы хоть искорка теплилась, бывает — из искорки и огонь вспыхивает.

Мучительно долго тянулось время вдали от всего родного. Уже через две недели после возвращения на прикамский рейд он пошел к начальнику.

— Отпустите домой.

— Но ты только что был.

— Насовсем! Сердце болит, не могу…

Начальник не признавал такой болезни у молодых. Не отпустил.

Через месяц Федор опять пошел к нему. Начальник рассердился.

— Ты что — не видишь, сколько леса в воде? А скоро «белые мухи» полетят. Это ты можешь понять?

Понять-то он мог. И, может, не меньше начальника знал, что такое «белые мухи» для сплавщиков. Однажды из-за ранних заморозков на Унже остались зимовать сотни тысяч кубометров, из-за чего вставали заводы. Все это он знал. Но не знал, как заставить сердце «замолчать».

Хоть бы послали в новый рейс. В плаванье быстрее летит время.

В новый рейс его не послали, велели стоять на формировке плотов. Он несколько дней нервничал, потом махнул рукой: ладно — формировать так формировать. Работал напористо.

Вначале он видел в этой работе на рейде только одно — спасительное средство, чтобы забыться, подавить тоску. Но со временем пришел и вкус к ней — знакомое чувство истинного труженика. Вскоре начальник рейда назначил его звеньевым. В звене его оказались ребята — соседи по общежитию. Не очень-то охотно пошли они под начало Федора, побаивались: измучит! Федор, что называется, ломил, не давая стоять без дела и ребятам. Те сначала сердились: «Медаль, что ли, хочешь заколотить?»

Он непонимающе смотрел на них: «При чем медаль? Лес надо спасать, чудачье!»

Работа увлекла его. Ведь это похоже на чудо: по его воле, руками его и ребят бесформенная масса леса, частью уже полузатонувшая, превращается в плоты, огромными прямоугольниками вытягивающиеся за чертой рейда.