Сразу никак не могла сообразить. Да и некогда было: гости стали спрашивать, довольна ли она своей работой, велика ли у нее семья, хватает ли заработка. Как им не ответить?

— Про заработок что я скажу? — подумав, начала она. — Всяко, сердешные, бывает. Иной раз купишь что подороже, как вот эти, к примеру, часы, то приходится и экономить. Дело это понятное. А так что — все после войны-то оперились. Другое не восполнить…

И стала рассказывать о погибшем на войне муже, плотнике, которому довелось здесь первый дом рубить. Слава богу, что сын остался. Тоже по батькиной части пошел. Самую-то большую улицу он, сынок, построил! Поглядел бы теперь батько! И пояснила, что тут раньше глухой лес был с медвежьими тропами да берлогами. Оттого у поселка и имя такое — Медвежье.

— О, гуд! — зашумели гости. — А он какой из себя, ваш сын? Особенный или, как это у вас, русских, богатырь?

— Зачем? Самый обыкновенный. Только и есть, что росточком чуть поболе меня и покрепче. Мужчина же! Ну, оженился, конечно. Внуков уж куча. Впору бы нянчить мне. Но как бросишь дом приезжих, уйдешь с работы?..

— Почему? Хотите побольше иметь денег, рублей? — спросил гость с платочком в нагрудном кармашке.

— Рубли! В них будто вся радость. Вот еще! От людей не охота уходить! Неуж это можно? Без людей — человек не человек! — заявила она твердо и добавила: — А для внуков есть сад и ясли. Там им не худо.

Замолчала, откинула назад упавшую на лоб прядку седоватых волос, чему-то улыбнулась, да так, что маленькое в лучиках морщин лицо расцвело и в глазах затеплились искорки. В эту минуту она, должно быть, почувствовала себя очень счастливой. По молчание было недолгим. По-доброму оглянув гостей, тетя Глаша обратилась к ним:

— А у вас-то как? Все хочу узнать, — кивнула переводчице. — Помоги мне, милая, объясниться, будь добра.

Потолковав с иностранцами, девушка сказала:

— Они говорят, что живут еще неважно, многого не хватает, что не могут пока оправиться после господ колонизаторов.

К переводчице шагнул пожилой гость, что-то шепнул ей на ухо.

— Чего он? — справилась тетя Глаша.

— Велит сказать: теперь они дружнее стали, костюмы эти покупали в складчину…

— То-то я гляжу… Ай, сердешные! — всплеснула руками уборщица. — А спроси, хорошая, и тому, форсистому, в складчину? — пыталась до конца выяснить тетя Глаша.

— Всем!

— Гляди-ко ты, гляди…

Некоторое время она молчала. Потом опять к переводчице:

— Заодно уж спроси, как в лесу у них: трактора или какие другие машины есть?

— Вся техника у них пока — топор. Отчасти еще слон.

— Топор, слон, ох ты! Как и у нас, значит, когда-то было: топор, пила да лошадь. Соображаю, нелегко и впрямь им. Ну, а лесов-то много у них? Чей лучше?

— Они хвалят наш. Сосняки очень понравились. Говорят — что ни дерево, то медная колонна. А березы и сравнить не знают с чем. Парочку березок повезут домой. Боятся только, приживутся ли.

— Пусть поливают, приживутся! — заверила тетя Глаша.

А когда она кончила расспрашивать, к ней подошел тот же пожилой рабочий из делегации. Извинившись, он взял ее руку в свою, поглядел на коричневую, в ссадинах ладонь, потрогал заскорузлыми пальцами, как бы проверяя: верно ли, что перед ним настоящая уборщица.