|
То есть мысль была правильная, но совершенно неуместная сейчас, за минуту до выстрела. А подумал он, что большинство людей называют спусковой крючок курком. «Дурачье. Лингвисты фиговы. Нажать на курок нельзя. Это совсем другая штуковина. Его лишь взводят, там где он есть. А нажимают на крючок, даже если он плоский, как у Кольта или Дерринджера».
… Бегун размялся, сделав несколько взмахов руками, приседаний и наклонов. Затем он замер в предстартовой стойке и начал движение по тропинке, все ускоряя и ускоряя бег. Седьмой ждал, направив оптический прицел на просвет между двух берез. Именно там он появится в полный рост и будет секунд десять бежать прямо, все время находясь «на мушке». Вон мелькнула его рука, плечо… Стоп! Седьмой знал этого человека. Они несколько раз сидели рядом на банкетах, встречались на совещаниях в Строй комитете. Это был Коротков. Точно! Паша Коротков. Знал ли об этом Второй? Нет! Конечно, это случайность… Но это значительно сложнее – стрелять в знакомого… Да, но патроны-то холостые!… Он осторожно навел прицел в грудь бегущего, выдохнул, замер, зажмурился и плавно вдавил спусковой крючок… Коротков услышал хлопок и ощутил зловещий комариный свист и рывок где-то около шеи – пуля прошила воротник его куртки. Он мгновенно остановился и, пытаясь сохранить равновесие, повернулся к лесу – ему показалось, что кто-то спрятался там, в десяти метрах от него, за трухлявым пнем. … Он увидел и успел зафиксировать в своем сознании вспышку. Второго хлопка он не услышал. То-ли глушитель у Магнума был лучше, то-ли Коротков просто не успел. Времени не хватило… Седьмой не мог потом вспомнить как оказался у тела, зачем стоял перед ним на коленях и прижимал к себе и что бессвязно бормотал. Но он четко запомнил спокойствие Второго, который стремительно перемещался вокруг трагической пары и фотографировал их, выбирая самые удачные ракурсы. – Пора, Седьмой. Линяем… Положи ты его на землю. Что ты, как Иван Грозный с сыном… Ты смотри как испачкался – весь в крови. Рубашку снимай и давай сюда. Я тебе в машине найду что-нибудь. – Но, я не хотел… Все это не так. Они же были холостые. Правда же? – Были холостые. Почти все! А один из ста – боевой. Был такой разговор? – Был. – Вот ты, Седьмой, на этот один процент и нарвался, Везунчик, блин. Ловко ты его врезал. А я тут с тобой расхлебывай. Вроде соучастника. – Но… – Никаких «но»! Натворил делов! Бежим от грехов подальше. – А зачем… фотоаппарат? – Я так, Седьмой, для памяти. На долгую добрую память. Чтоб и я, значит, не забыл и ты чтоб помнил.
Место для такой работы было не самым подходящим. Здесь, на кладбище, в толпе суровых и незнакомых людей, окружавших свежую могилу, он чувствовал себя очень неуютно. А еще мешал дождь – мелкий, надоедливый, не прекращавшийся с самого утра. Люди сутулились, поднимали воротники, прикрывались зонтами. Савенков никак не мог вглядеться в их глаза, рассмотреть их лица, искаженные струйками воды и маской печали… Периодически к нему протискивался Павленко и, оттащив в сторону, требовательно шептал: – Ты смотри, Игорь. Здесь он должен быть. Убийца всегда на похороны приходит… – Так это в кино… И вообще сомнительно, что это убийство. – Как это «сомнительно»! Это кому сомнительно? А я уверен, что это убийство! Не мог такой человек сам уйти. Я его десять лет знал. Не мог такой человек сам себя… жизни лишить. Он, знаешь, как ее любил, жизнь-то? А я – знаю… Короче, смотри в оба глаза. Я чую, что здесь убийца, среди них. |
