Говоря, он причавкивал, словно перекатывал во рту крупную ягоду. Обезьяний покров сполз с него, лег на палубу скомканной ветошью. Джимба оказался сравнительно молодым — лет тридцати — жилистым человеком, облаченным в светлое вретище, спускавшееся ниже колен. Открытые участки его тела покрывал затейливый орнамент: татуированные лианы переплетались со змеями, державшими в пастях цветочные бутоны. Хвосты змей завивались в петли и изгибались под всевозможными углами.

Джимба вперился в чужаков.

— Кто эти люди? Что они здесь делают?

Аните подумалось, что Рамос попросту пошлет его подальше, но, видно, дикарь с его туземными ритуалами сумел внушить к себе почтение. Помощник капитана снизошел до объяснений — коротких и емких. Джимба выслушал, скривил губы и брякнул в бубен.

— Тринадцать! — возгласил он, закатив зрачки. — Тринадцать… и женщины! Несчастье!

— О чем он гуторит? — осмелилась подать голос Вероника, открывшая глаза и разглядывавшая аборигена как скомороха на ярмарке.

— Кажется, он недоволен, что на судне отныне дюжина пассажиров, — предположил Максимов. — Десять человек команды плюс нас трое. Ну а к женскому полу отношение моряков известно…

— Предрассудки! — буркнула Анита. — И потом… мы не виноваты, что нас сюда занесло.

Рамос поднял брошенную австралийцем хламиду.

— Вот что, Джимба. Забирай манатки, извинись перед господами и проваливай в кубрик. Потешился — и хватит.

Манатки Джимба взял, но извиняться не стал. Шипя что-то про кару небесную и Великий Бумеранг, что падет на нечестивцев, он шмыгнул за мачту и был таков.

— Чего ради ему вздумалось рядиться чучелом? — дивилась Анита.

— Это не чучело, сеньора, — растолковал Рамос. — Это йоуи. Так у них в Австралии называют местных леших, которые являются в образе обезьян. Йоуи все боятся, вот Джимба и наряжается в него, чтобы отпугнуть от шхуны злых духов. — И закончил со вздохом: — Дикие народности — они как дети. Что с них взять!

Оставшийся отрезок пути до кормы преодолели без приключений. Рамос толкнул дверь и впустил гостей в крохотную каютку, встроенную в ют.

— Это и есть ваш гостиничный номер, сеньоры. Сожалею, но, как вам уже сказал капитан, ничего лучше у нас нет.

В клетушке без окон с низкого потолка свисала матерчатая койка сомнительной чистоты. Рядом с ней стоял табурет, который, судя по жирным пятнам, использовался еще и вместо обеденного стола. На вбитом в стену гвозде висела матросская куртка. Рамос снял ее и перекинул через плечо.

М-да. Анита оглядела убогие апартаменты, наверняка еще и кишевшие насекомыми, и постаралась придать лицу выражение искренней признательности.

— Ничего лучше не требуется, сеньор Рамос. Передайте от нас благодарность капитану.

— Передам. Не хотите ли перекусить? Остался кусок солонины от ужина…

Анита подавила рвотный позыв, представив, как выглядит предложенное помощником лакомство. Максимов был не так разборчив, но и его не прельстила перспектива жевать солонину.

— Спасибо, мы не голодны, — отказался он за всех троих. — Если можно, нам бы тюфяк или хотя бы дерюгу.

Рамос обеспечил их матрацем, в котором при нажатии хлюпала промокшая прелая солома, пожелал спокойной ночи и удалился.

— Уф-ф! — Анита, обессилев, рухнула на подвесную койку, и та закачалась под ней. — Я думала, этот безумный день никогда не кончится!

— Я тоже… — Алекс с помощью Вероники расстелил матрац на грязном полу.