– У нас нет папы, – ответила она грустно.

– Если папы нет, то никто не должен идти, – сказал я.

Это был отличный план, который должен был оставить ее без решения. Я ждал, что она что-нибудь ответит, потому что у нее тоже всегда на все бывает ответ, но она ничего не ответила. Просто вышла из комнаты.

У нас дома дурацкие тонкие стены. Слышно, когда соседи ругаются, а еще слышно, когда соседи плачут. Двери у нас дома тоже тонкие. Поэтому я услышал, как типа мама плакала. Девушкам можно плакать, мужикам нельзя. Это серьезное и очень важное правило. Правило воина № 3. Поэтому я не плачу. А Крутой Али вообще, как родился, никогда не плакал, он даже не знает, что такое грусть. Он так и сказал однажды: «Грусть – чё такое?»

Одна из серьезных проблем общения с типа родителями – это обращение к ним. Я не могу говорить типа маме: «Типа мама, привет». А еще не могу ей говорить: «Джамиля, привет». А еще не могу говорить: «Эй, привет». Вот и получается, что я не могу к ней обращаться. Приходится всегда просто начинать разговор, но она все слышит и говорит, что у нее ушки, как у кошки, которая всегда слышит мяуканье своих котят. Я не котенок, я вообще тигар. На улице все на всех говорят «тигар», но Крутой Али сказал однажды: «В джунглях бывает только один тигар. Ты – тигар» (я знаю, что пишется «тигр», но все крутые пишут и говорят «тигар»).

Я стоял у двери типа мамы несколько минут и думал, как к ней обратиться. Я не люблю, когда говорят про мою маму или про папу. Нельзя говорить про чужих родственников, которых нет, а я сказал про ее мужа. Он ушел очень давно, типа мама не сказала почему. Просто развелись – и все. Она мне не мама, но она хорошая и вкусно готовит. Я вообще не понимаю, зачем от нее…

– Эй, Крутой Али.

– Чё?

– Можно обзывать старших, если они сделали плохие вещи, но не мне?

– Можно. Можешь сказать на него «олень».

– Хорошо.

– Я вообще не понимаю, зачем этот олень ушел от нее.

В комнате типа мамы стало тихо, и я постучался в дверь.

– Да? – сказала она.

– Это я.

– Я знаю, что это ты, Ахмед ушел на тренировку, – тихо посмеялась она.

Это хорошо, что она смеется. Я собирался пошутить, чтобы ей стало весело, но воины не шутят. Хорошо, что уже не придется.

– Нельзя говорить про чужих родственников, которых нет, а я сказал.

– Извиню только за обнимашки, – ответила она.

Пришлось войти в комнату и обнять ее. Я не люблю такие вещи, но воин должен быть иногда добрым.

– А где он? Ну, твой… – Не знаю почему, но мне стало неудобно говорить о нем.

– Бывший муж? – спросила она и замолчала. Мне показалось, что она думала или вспоминала его новый адрес. – Не знаю точно, но надеюсь, что в хорошем месте.

– Он не звонит?

– Нет, – улыбнулась она, как будто он теперь живет на Северном полюсе и звонить оттуда невозможно.

– А почему?

– Ну, мы много ссорились, и последний наш разговор… Мы опять ругались по телефону, и все. Больше мы не говорили.

– А когда?

– Не помню уже, давно. Наверно, лет десять назад. Уже после развода. Ахмед был как раз твоего возраста.

– А из-за чего?

– Тоже не помню. Так и бывает, зайчик. Ой, извини, временно безымянный воин.

– Как бывает?

– Вот так.