— А теперь что?

Лептин покачал головой:

— Да… Боюсь, сейчас ситуация несколько иная.

— Точно такая же. Изменились лишь масштаб и география. Сейчас мы — хозяева Ортигии… и мы победим, как победили тогда. Я докажу всем, что мне суждено возглавить не только жителей Сиракуз, но и всех сицилийских греков в борьбе против их смертельного врага. Однако мне нужно знать, что и ты в это веришь. Каждый день и каждую ночь, какие я проведу в этой крепости, наблюдая за происходящим внизу со стены, я должен быть уверен, что ты едешь ко мне с подкреплением. Что ты с минуты на минуту появишься, понимаешь? Так что? Что ты мне ответишь?

— Ах, проклятие, да хоть на край света! — воскликнул Лептин, использовав то же самое жаргонное выражение, какое выкрикнул тогда, когда их шайку забрасывали камнями противники из верхних кварталов.

— На край света, — ответил Дионисий. — А теперь проваливай. — Он сам отвязал причальный канат, триера скользнула прочь от пристани, гребцы ударили веслами, она развернулась и пошла в открытое море.

Филист отправился на следующий день на небольшом торговом судне, увозя в трюме достаточно монет для вербовки пяти тысяч человек.

И как раз вовремя. Вскоре появился объединенный мессинский и регийский флот, выстроил в боевом порядке свои военные корабли и блокировал Малый и Большой порты.

На следующий день через Катанские ворота, под ликующие крики толпы, в Сиракузы вошла армия и заняла перешеек между городом и Ортигией.

Дионисий остался один. Гелорид больше не пользовался его расположением, а молодые воины из Братства были недостаточно опытными, чтобы разговаривать с ним на равных. Он целыми днями бродил по темным залам и коридорам крепости и часто спускался в портовые склады, чтобы оценить количество запасов, день за днем пугающим образом сокращавшихся; осаждающие же ни на миг не ослабляли хватки, атаки следовали одна за другой — от рассвета до заката.

Наемники начинали дезертировать — сначала по одному, затем небольшими группами. Дионисию удалось поймать двоих с поличным при помощи Аксала. Он велел трубить сбор, зажег на внутреннем дворе несколько десятков факелов и приказал распять беглецов на глазах у всего войска. Но он уже понимал, что не сможет долго удерживать их запугиванием и ничтожной малости хватит, чтобы его армия начала разваливаться. Тогда они разорвут его на куски — его, тирана. Его убьют и вытащат из крепости за ноги, как говорил Гелорид, и бросят на всеобщее поругание, оставят непогребенным, на милость собак и воронов.

Однажды ночью он шел вдоль стены, возведенной на перешейке, закутавшись в толстый шерстяной плащ, и ему показалось, будто он видит перед собой человека плотного телосложения и лысоватого. Тот шел в направлении порта. Дионисий вздрогнул.

— Эй, ты! — крикнул он. — Остановись!

Но человек продолжал свой путь, словно ничего не слышал, а после пропал во мраке. Он растворился, словно его никогда и не было. Дионисий рассудил, что ему померещилось: усталость, напряжение и бессонница сыграли над ним злую шутку. Он подумал об Арете, о Теллии, о Дориске и о других, кого он любил. Все они умерли. А теперь, возможно, настал его черед. Он снова вспомнил девушку-дикарку: наверняка она вернулась в свое убежище в скалах, у истоков Анапа, и, конечно же, уже забыла о нем. А может, она заблудилась на обратном пути, или же ее поймали и продали в рабство…

Все эти размышления помогали ему отвлечься от реальности, становившейся все более враждебной и суровой, однако теперь приходилось смотреть ей в лицо. Всадники по ту сторону стены продолжали охранять перешеек, уверенные в том, что отныне поражение противника — вопрос времени… а оно шло, и ничего не происходило.