— Пожалуйста, наденьте это.

Медсестра — согласно нагрудному знаку, её звали Маргарет — протянула им два аккуратно сложенных белых халата. Дженс приняла оба и подала один Марнсу.

— Свои вещи можете оставить у меня.

Перечить Маргарет никто не решился. Дженс сразу почувствовала, что попала в мир, где эта молодая женщина — хозяйка, и она, мэр, стала её подчинённой в тот самый миг, когда прошла через дверь. Дженс прислонила трость к стене, сняла рюкзак и опустила на пол, затем надела халат. Марнс никак не мог управиться со своим, и Маргарет помогла ему, подержав рукав. Полицейский натянул халат на свою джинсовую рубашку и так и стоял, беспомощно теребя в пальцах длинные концы пояса, как будто не знал, что ему с ними делать. Наконец, увидев, как Дженс завязала свой пояс, он тоже, изрядно повозившись, соорудил неуклюжий узел. Ну и ладно, главное — полы халата не расходятся, так что всё в порядке.

— Что? — буркнул он, заметив выражение, с каким за ним наблюдала Дженс. — У меня для этого дела наручники есть. Вот я и не научился узлы вязать. И что с того?

— За шестьдесят-то лет, — обронила Дженс.

Маргарет нажала другую кнопку и указала на коридор:

— Доктор Николс в палате новорождённых. Я дам ему знать, что вы на подходе.

Дженс прошла вперёд. Марнс последовал за ней.

— И что такого смешного? — спросил он.

— Правду сказать, мне это кажется очень милым.

Марнс фыркнул.

— Ну и словечко же вы выбрали. «Милый». В моём-то возрасте...

Дженс улыбнулась. В конце коридора она ненадолго остановилась у большой двойной двери, прежде чем приоткрыть узкую щёлку. Свет в помещении с той стороны был приглушен. Мэр открыла дверь пошире, и они вошли в скудно обставленную, безупречно чистую комнату ожидания. Дженс вспомнила похожее помещение на одном из средних уровней, где когда-то давно они с подругой сидели и ждали, когда подруге отдадут её ребёнка.

Стеклянная стена отгораживала комнату ожидания от палаты, уставленной кроватками и колыбелями. Там, внутри, было слишком темно, и они не видели, есть ли кто в кроватках. Дженс, само собой, сообщали обо всех родах, и она подписывала поздравительное письмо и свидетельство о рождении для каждого новорождённого. Но с течением времени все имена смешались в её памяти; она редко когда помнила, на каком этаже жили родители, был ли это их первый ребёнок или второй. Печально признать, но постепенно все эти свидетельства и поздравления стали лишь обузой, лишними бумагами, ради которых требовалось делать лишние движения.

В темноте между колыбелями двигалась неясная фигура взрослого человека; сияющий зажим планшетки и металлическая авторучка поблёскивали в свете, падающем из комнаты наблюдения. Высокий рост, походка и телосложение человека говорили о том, что это мужчина. Он шёл не торопясь, останавливаясь и наклоняясь над колыбельками, и тогда оба металлических сияния соединялись в одно — врач что-то записывал. Покончив с обходом, человек пересёк палату и через широкую дверь вышел к Дженс и Марнсу.

Питер Николс был видным мужчиной. Высокий, худощавый, но не такой как Марнс — тот, казалось, всегда двигался так, будто не совсем доверял своим рукам и ногам. У Питера же была осанка хорошо тренированного спортсмена — как у тех немногих носильщиков, что, как знала Дженс, могли с полной нагрузкой порхать по лестнице, перешагивая через ступень, и при этом выглядели так, будто ходить иначе не умеют. Он просто излучал уверенность, — это мэр поняла по его крепкому рукопожатию.

— Вы пришли, — просто сказал доктор Николс. Констатация факта и ничего более; лишь легчайший намёк на удивление. Он потряс руку Марнсу, и глаза его сразу же вернулись к Дженс. — Я объяснил вашей секретарше, что от меня мало толку. Боюсь, я не встречался с Джульеттой с того самого времени, когда она стала «тенью» двадцать лет назад.