Арена была такой огромной, что люди на противоположной ее стороне казались разноцветным конфетти. Впрочем, никакие это не клочки бумаги, каждый — настоящий, живой человек. Их имена назвал компьютер, им приказали явиться — и они побоялись ослушаться.

Вот какое правительство возглавлял Мэтью Пардо. А ведь Харко невольно способствовал его приходу к власти. Не ради себя — его возмущала судьба военных, которых Конфедерация использовала, а потом вышвыривала на улицу просить милостыню. Некоторые из них, в том числе старший сержант Дженкинс и старшина Лопа, пришли сюда вместе с Харко. Они стояли по команде «вольно», а под куртками прятали пистолеты. Оба внимательно наблюдали за происходящим.

Никто не знал, зачем здесь собрали столько народа, — никто, кроме Пардо. А он, как всегда, опаздывал. Возможно, намеревался выступить с длинной бессвязной речью, из тех, что снискали ему скандальную славу, а возможно — и этого Харко боялся больше всего, — экс-легионер что-то задумал. Какое-то очередное безумство.

Харко понял, что страстно мечтает о том, чтобы вернулась Патриция Пардо. Не потому, что она ему нравилась... Просто она не потеряла разум.

И тут, словно в ответ на его безмолвную молитву, появился ее сын. Впрочем, сначала пришла охрана. Все они были в черных бронекостюмах ополчения и производили впечатление людей, которые знают, что делают.

Затем, когда охрана заняла свои места, вышел Пардо — в угольно-черной форме генерала ополчения. Звание он присвоил себе сам. Поскольку Харко был полковником, ему пришлось отдать Пардо честь.

Как и всегда, Пардо сопровождала обычная свита льстецов, лизоблюдов и подхалимов. Среди них Харко заметил и Леши Квана.

Харко, с трудом сдерживая гнев, встал по стойке «смирно», отдал честь и увидел улыбку на знакомом лице.

— Леон! Рад, что ты пришел... впрочем, выбора у тебя все равно не было.

Свита засмеялась, захихикала и загоготала — любимое развлечение.

Пардо не обратил на них внимания.

— Я просил вас прийти потому, что есть люди, которые вами восхищаются и черпают спокойствие в вашей суровой военной выправке. Около шестидесяти процентов избирателей. Они заметят ваше присутствие и испытают облегчение.

Раздалось гудение — три овальные автоматические камеры поднялись над перилами балкона. Дурные предчувствия Харко усилились. Ловушка. Вот только какого рода? И ради чего?

Пардо саркастически улыбнулся:

— В чем дело, Леон, что-то не так? Вы выглядите встревоженным. Как глупо. Вы ведь один из нас... а не один из них.

Последнее слово он произнес с презрением — словно притихшая толпа не заслуживала уважения.

Именно в этот момент Харко понял: что бы ни произошло, часть ответственности за случившееся ляжет на его плечи. Потому что он способствовал исполнению замысла Пардо, а потом потерял контроль над происходящим. Как выпущенная ракета, которую уже никто не в силах вернуть назад.

Один из лизоблюдов протянул Пардо беспроводной микрофон, и что-то прошептал ему на ухо, после чего отступил в сторону. Свита понимала, что под направленными на них видеокамерами следует соблюдать особую почтительность. События начали разворачиваться по тщательно разработанному сценарию. Пардо выступил вперед, чтобы его могли видеть все, и несколько мгновений наслаждался видом притихшей огромной толпы. Его лицо возникло на громадном экране. Послышались неуверенные аплодисменты.

Почти наверняка летающие камеры также вели репортаж с места событий — всякое увеличение аудитории приветствовалось. Когда Пардо поднес микрофон к губам, дюжины солдат в черной форме появились возле выходов со стадиона. Толпа заволновалась.