Она виновато опустила голову.

- «Кокс».

- Засранка! Так и знал! - едва не закричал Александер. - Не хочу читать тебе лекцию, Джеррика, ты слышала ее сотни раз. Скажу лишь вот что. Жизнь - это божий дар, мать твою... и посмотри, что ты с ним делаешь.

Джеррика тихо всхлипнула. Она знала, что он прав.

- Я... - начала, было, она. Как она могла ему объяснить? Как могла рассказать о своем проклятии, и о том, как если не одно, так другое? Он ее закопает. Поэтому она просто сказала:

- У меня кое-какие проблемы.

- О, перестань! - взревел он. - Дай, наканифолю свою гребаную скрипку, Паганини! У тебя проблемы. Черт, Джеррика, у всех есть проблемы, но никто не использует их, как оправдание их наркозависимости.

Термин «наркозависимость» прозвучал для нее равноценно удару молота о камень. Я - наркоманка, - осознала она, хотя глубоко внутри, даже все те годы, когда она не касалась «кокса», она знала это. Священник был просто в бешенстве.

- Я бросила несколько лет назад, - сказала она, почувствовав комок в горле. - Я не хотела начинать снова, пока не встретила вас.

- О, так значит, это я виноват в том, что ты кокаинистка, да?

Джеррика стиснула зубы и сжала кулаки.

- Это из-за того, что я влюбилась в вас!

Тут он полностью вышел из себя.

- Да ты в своем уме? Я же гребаный СВЯЩЕННИК, Джеррика! Я не могу влюбляться ни в тебе, ни в кого-либо! Единственный, кого я люблю, это ИИСУС ХРИСТОС! Если какая-то смазливая блондинка говорит, что любит меня, я что, должен выбросить свой воротничок в окно, забыть про клятвы Богу и послать все на хрен?

- Я просто говорю вам, что чувствую! - воскликнула она.

- Да? Сейчас ты обдолбанная! Так что сиди, заткнись и не говори ни слова до конца поездки!

- Боже, ну, вы и засранец!

Александер закурил сигарету и рассмеялся.

- Это так, детка. Я - засранец. Засранец - это мое второе имя. А хочешь знать, какое твое второе имя? - На мгновение ей показалось, будто он может ударить ее. - Твое второе имя - «наркоша». С этими словами он ударил по тормозам, и машина с визгом остановилась у залитой солнцем обочины. - Зуб даю, ты носишь это дерьмо с собой, не так ли? Отдай его мне. Где оно?

В горле у нее перехватило так, что она едва могла говорить.

- Я... Я... Я..

- Что «я... я... я»? - взревел он.

- У меня нет с собой!

- ЧУШЬ!

- Нет! Клянусь! Я употребила все вчера вечером! Я просто говорю вам, что чувствую!

Он посмотрел на нее с таким презрением, что ей показалось, что она может высохнуть прямо там, на автомобильном сидении, словно маленькая лужица на солнце.

- Просто держи рот на замке до конца поездки, - повторил он, и снова выехал на дорогу. - Иначе вышвырну тебя из машины, и будешь добираться автостопом до Вашингтона, Люнтвилля, Кокс-сити или куда там еще ты хочешь перетащить свою жалкую, обдолбанную задницу. Только не говори! Не говори мне ни слова! - Он откинулся за рулем.

- Потому что я не разговариваю с «наркошами».

3

Было очень жарко и влажно. Как она выдерживает делать это каждый день! - спросила себя Чэрити. Я на тридцать лет моложе нее, и уже не могу выносить это.

Жарко было даже на тенистых лесных дорожках. Жара была почти осязаемой. Чэрити сердито отмахивалась от комаров и москитов, жужжащих возле лица и рук. Ее легкое летнее платье взмокло почти моментально. Казалось, все тело истекало потом. Он капал с бровей на щеки.

Но она продолжала шагать вперед, любопытство искушало ее, как псевдолюбовники, снившиеся ей прошлой ночью. Под сандалиями хрустел кустарник. Пятна солнечного света, проникающие сквозь деревья и напоминающие сияющие мазки кисти, вели ее все дальше.