Много раз подряд набирала она один и тот же номер, поднося аппарат к уху, хмурилась, напряженно вслушиваясь то в тишину и шуршание, то в бестолковые обрывки чужих разговоров, то в короткие гудки или механический голос робота на телефонной станции – все операторы мобильной связи были перегружены – дозвониться было невозможно.
С улицы доносились резкие автомобильные сигналы, крики, завывание сирен – гигантские пробки образовывались повсюду – она поглядела вниз – улица с высоты двадцатого этажа представлялась разноцветной мозаикой из автомобильных крыш, бегущих людей, полицейских касок и режущих глаз всплесков проблесковых маячков.
Она присела на подоконник, вытянув длинные сильные ноги в блестящих капроновых чулках и черных лакированных туфлях. Снова набрала номер – шуршание, гудок. Длинный. Впервые за последние полчаса. Ещё один. Тоже длинный. Неужели получилось? Она боялась поверить, сердце её радостно заколотилось. Третий длинный гудок и – Слава Всевышнему! – голос. Тот самый голос.
– Да. Грэм Симпсон слушает.
– Это Грета… – выдохнула она.
Опустевшая квартира хранила следы недавних спешных сборов. Вещи были вывалены из шкафов, ящиков и секретеров, грудами громоздились на столах, кровати, стульях. Девушка взволнованно ходила взад-вперед по комнате, изредка наступая на какую-нибудь забытую безделушку, а та с коротким жалобным хрустом трескалась под толстым квадратным каблуком.
– Откуда ты звонишь, малышка? – голос его потеплел, – ты уже выехала за пределы Города?
– Нет, – ответила она твердо, – я не смогла бы сбежать, не простившись с тобой.
Её семья уехала утром. Она соврала, что потеряла и никак не может найти свой паспорт (без него не пускают в несгораемый спасательный бункер под землей) и под этим предлогом осталась одна в покинутой квартире.
– Малышка, – мягко сказал он, – но это же глупо. Я знаю, что для тебя забронировано место в бункере, и ты рискуешь туда опоздать. Ракетная атака может начаться в любую минуту.
Девушка остановилась посреди комнаты и с силой стиснула трубку.
– Симпсон, – сказала она грубо, – пусть лучше чёртова ракета поцелует меня в лоб прямо сейчас, чем я проживу гребаную долгую и счастливую жизнь без тебя, ты понял? Сейчас не время прятаться от самих себя, и я знаю – ни одна женщина не может ошибиться сердцем, Симпсон, – мое место там, где ты.
– Уезжай, – сказал он.
– Ты не любишь меня?
– Нет.
– Не верю, – сказала Грета решительно, – а даже если и так, Симпсон, я всё равно не уеду, просто из вредности, сгорю здесь, в своей квартире одна, а ты сгоришь один в своей квартире, или где там черт тебя мотает, в своем офисе, за несколько миль от меня, – в её голосе появились саркастические нотки, – Если вам хочется провести последние полчаса вашей жизни в гордом одиночестве, которое вы так любите, мистер Симпсон, я не посмею вам мешать.
Она резко развернулась к окну, и свет обозначил мягким бликом крупную слезу на её щеке.
– Ты максималистка, – сказал Симпсон, и Грета прямо-таки ощутила покровительственно-нежную улыбку в тени бархатистых тёмных усиков, она услышала её отзвук в трубке, – но, кажется, ты права. Я сижу сейчас в шезлонге на крыше небоскреба в районе Роял-Платц, у меня есть бутылка хорошего вина, проигрыватель, и ящик дисков со старыми добрыми песнями…
Не помня себя от счастья, Грета выскочила из дома. Все улицы были запружены машинами и людьми, в панике бегущими прочь с сумками, тележками, пакетами, любимыми собачками и плачущими детьми. К станциям метро невозможно было приблизиться и на полмили – возле них бесформенной пестрой массой кишела толпа, у полицейских не хватало сил сдерживать её, у них вырывали дубинки и оттесняли в сторону, проталкивались вперед, кто мог, им казалось, что там, в этих подземных каменных катакомбах, спасение, и им нужно любой ценой протиснуться туда, где их не достанет страшный жидкий стелящийся огонь… Кое-где на тротуарах лежали тела погибших, задавленных и затоптанных толпой, – леденящие душу вехи на пути, пройденном неуправляемым людским потоком. |