Либор увеличил снимок одной из бутылок, датируемых 1937 годом.

— Так там внизу оказалось вино? Неплохо. Интересно, какое оно на вкус?

— Просто ужасное.

Он громко расхохотался:

— Продайте его немецким туристам. Подумать только, 1937 год! Можно будет даже наладить торговлю богемскими винами, уверен, они отвалят любую сумму за подобный антиквариат.

Я спросила его о тексте на этикетке и узнала, что «мюллер-тургау» — это сорт винограда или, правильнее сказать, гибрид, изначально немецкий, полученный путем скрещивания нескольких лоз, напоминает сорт «рислинг».

— Один из двух сортов, которые коммунисты позволили оставить, из-за чего за ним закрепилась не очень хорошая слава. Уж лучше бы они занимались угольными шахтами, если на то пошло.

— А какой был второй?

— Э, как же это… «мускат»?

Больше про этикетку он ничего не смог сообщить. Ни виноградник, ни само вино были ему незнакомы. Он даже не мог припомнить, чтобы в этом городке когда-нибудь производили вино или кто-либо вообще жил на этой усадьбе. Ребенком он много носился по округе и рыл окопы в заброшенных садах, как делали все мальчишки его возраста, которые родились слишком поздно, чтобы стать партизанами, крался по следу волков-оборотней и представлял, как еще прячутся по углам недобитые фашисты.

— Помните? — крикнул он в сторону столиков и добавил что-то по-чешски. Один из мужчин взметнул сжатый кулак в воздух — бум-бум, — и следом громогласный смех потряс стены заведения.

— Мой дедушка перебрался в эти края в сороковые годы и тогда же приобрел эту гостиницу, — поведал мне Либор, — но, пожалуй, он не слишком хорошо разбирался в винах.

Я потонула в шуме голосов и не заметила, как в самый разгар веселья появилась она, та самая англичанка. Не знаю, сколько времени она простояла за спиной, всего в паре шагов от меня, прежде чем я обернулась к мужчинам, чтобы присоединиться к их смеху.

Ее зонт оказался куда более высокого качества, чем мой; когда она его сложила, вода быстро стекла с него, оставив после себя лишь маленькую лужицу, которая быстро впиталась в темные, почти черные доски пола. Сама же женщина выглядела абсолютно сухой.

— Я должна попросить прощения, — обратилась она ко мне. — На днях я была не слишком-то любезна.

— Ничего страшного, — откликнулась я. — Я об этом даже не думала.

— Должно быть, это от жары, я с трудом ее переношу. Вы не будете против, если я присяду? — Женщина сдержанно оглядела помещение. — Кажется, мы здесь единственные дамы.

— Нет, а впрочем, вы правы. В самом деле единственные. — Я вытянула для нее из-под стойки барный стул. — Я только хотела переждать дождь, а он все никак не заканчивается.

Сдержанность. Все ее движения, ее внешность как нельзя лучше подходили под это слово. То, как она беззвучно подвинула к себе барный стул и поставила на пол портфель из черной кожи, едва уловимым жестом приняла бокал вина той же марки, что и я.

Сдержанная улыбка на губах, когда она пригубила вино.

— Гм, а ничего так, да?

Внезапно между нами возникло нечто вроде взаимопонимания.