Другого одиночество в камере, возможно, и угнетало бы. Но Парабеллум хорошо помнил темный барак на каторге, нары с клопами, узкий вонючий соломенный матрац, на котором, прикованные цепью к грязной, закопченной стене, они спали по двое.

Здесь стены толще, но все‑таки они не могут совершенно отрезать человека от внешнего мира: кое‑какие звуки прорываются со двора, из коридора. Вот снаружи что‑то звякнуло – наверное, поднимают ведро из колодца. Невинный звон колодезной цепи напомнил Парабеллуму темное прошлое каторжных лет.

…Сны каторжников полны кошмаров. В бараке слышен тяжелый храп, хрипение чахоточных, невнятное бормотание. Цепь каторжника не смеет греметь – вокруг барака унылым шагом ходит часовой, чутко вслушиваясь в ночную темень. Да и в самом бараке найдутся людишки, которые могут выдать, лишь бы за это с их срока скостили несколько лет. Однажды при первой попытке к побегу Парабеллума так предали. И кто? Не какой‑нибудь вор или профессиональный мошенник, а свой же товарищ, которому он доверился. Каторгу предателю заменили высылкой на Сахалин, а Парабеллума заковали в кандалы, от которых необходимо было освободиться. Остерегаясь предательства, он обернул цепи тряпками, и все же при каждом движении напильника они издавали металлический стон – не слишком громкий, раз никто не просыпается, но самому Парабеллуму он кажется необыкновенно резким. Напильник изготовлен из куска железа и едва царапает твердую сталь. Уже светает. Хорошо, если он пропилил полмиллиметра. И снова изматывающий нервы муравьиный труд, снова вечная боязнь предательства. Проклятая цепь! Металлическая змея ни на миг не умолкает. Он ее ненавидит еще сильнее, чем барона Сиверса – изверга, загнавшего его на каторгу. Барон сумел ловко избавиться от мятежного кузнеца. Искры его кузницы грозили поджечь всю волость. Кто знает, не сам ли Сиверс отправил на тот свет трактирщика, в убийстве которого обвинили кузнеца…

Вечная каторга – большой, огромный долг, расквитаться за него можно лишь кровью, лишь смертью! Кузнец Макс, спокойный и рассудительный малый, всегда почитал террор за нечто неразумное, недостойное человека, но в день суда он поклялся своими кандалами убить барона. Задушить его своими руками каторжника. Ради этого он пилит проклятые кандалы.

Ночь за ночью, миллиметр за миллиметром – все ближе к расплате… Пройдет еще много ночей, но однажды, если только задуманный им побег не раскроют, он вырвется на свободу. Тогда‑то уж барон Сиверс может заказать по себе панихиду…

И вот беглец прилип к крыше вагона. Окоченевший на морозном ветру, он уже не в силах пошевелиться, а проклятые колеса всё стучат и стучат без умолку. Он лежит на крыше – нельзя, чтобы его заметили, – на станциях дежурят жандармы, в поезде могут найтись люди, которые за сторублевую награду охотно выдадут беглого каторжника. Проходит ночь, и он знает, что продвинулся вперед всего на несколько сот верст. А проехать надо еще тысячи верст – половину Сибири, всю Россию. Ночь добрая, ночь прячет от преследователей, ночью можно забыться сном. Но после каждой ночи снова настает день, снова стук колес и вечный страх, что тебя обнаружат. Еще много верст, еще много дней, но когда‑нибудь, если только его не найдут, если не выдадут, он все‑таки доберется до Лиепмуйжи…

Однажды ночью на тихом курляндском полустанке с тормозной площадки товарного вагона неслышно соскочил человек и скрылся на опушке подступавшего к самому полотну леса. Неделей позже батраки нашли у дороги труп барона Сиверса…

Тихое, но настойчивое постукивание вывело Парабеллума из забытья тяжелых воспоминаний. Это не был случайный шум – так же как и во всех тюрьмах, стены служили для сигнализации. Обитатель соседней камеры что‑то выстукивал. Бывалый каторжник, Парабеллум достаточно хорошо знал тюремную азбуку Морзе и без труда расшифровал стук. Он нарочно не переставал ходить по камере, чтобы шаги заглушали предательские звуки.