На крыльце, на самом солнцепеке, сидел старичок и вырезал что‑то из дерева.

Никому бы и в голову не пришло, что он охраняет собрание.

– Господам надо чего перевезти? – поинтересовался старичок, не отрываясь от работы.

– Да, на улицу Помощи.

– Тогда придется помочь. – Старичок хитро прищурил глаз и затем добавил: – Опаздываете, товарищи. Идите по лесенке наверх и налево.

Еще поднимаясь по темной лестнице, обветшавшие перила которой местами заменял толстый канат, они услышали громкие, возбужденные голоса.

– Ничего себе конспирация! – недовольно проворчал Робис, но тут расслышал голос Атамана.

Атаман кричал:

– Черт возьми! Что же в конце концов важнее – живые люди, наши боевые товарищи, или какие‑то там высокие соображения? Как я могу завтра идти в бой, если знаю, что другие ради меня и пальцем не пошевелят?…

– Это, Атаман, демагогия! – оборвал его не такой громкий, но тоже возбужденный голос. – Мы не имеем права из‑за четырех товарищей ставить на карту жизнь многих. При нынешних условиях нападение на тюрьму было бы тактически неоправданным.

– Всё одни фразы! А где же дела? Еще называетесь революционеры! Трусы вы, и больше никто! Жалею, что с вами связался!

– Никто тебя не держит!

– Хорошо! Наконец‑то вы сказали, что думаете!

Дверь распахнулась, и на лестницу выскочил окутанный облаком едкого табачного дыма Атаман. Можно было подумать, что он и в самом деле задымился от злости.

Робис положил руку ему на плечо:

– Атаман, подумай, что ты говоришь!

– Тут думать нечего! Нам с этими соглашателями не по пути! Пошли, Робис. Мы с тобой, слава богу, мужчины! Авось и сами вырвем наших из тюрьмы!

– Товарищи из комитета правы! – успокаивающе сказал Робис.

Атаман окинул Робиса негодующим взглядом, резким движением скинул с плеча его руку, и его тяжелые шаги загромыхали по ступенькам. Внизу хлопнула дверь, и он исчез.

Робис понимал, что правда на его стороне. И все же побледневшее лицо Атамана, на котором пламенел свежий шрам, долго стояло перед его глазами.

Когда Робис вошел в низкую комнату, чуть не стукнувшись головой о косую притолоку двери, кто‑то из участников совещания с размаху треснул кулаком по овальному столу, стоявшему посередине.

– Это авантюризм! – крикнул он. – Такому сорвиголове нет места в партии!

– Спокойнее, спокойнее! – остудил его Мауриньш. – Если мы будем действовать под влиянием личной обиды, то тоже далеко не уедем. Еще раз взвесим все «за» и «против»… Ну, скажи вот ты, товарищ Максим, сколько могут выставить вооруженных людей русские большевики?

– Мало, – ответил Максим, подсаживаясь к столу. – А в данном случае не дам ни одного. Нападение на тюрьму – не мелкая стычка, какие случаются каждый день. Это будет настоящий бой, который под силу только большому, сплоченному отряду.

– Стало быть, решаем пока отказаться, – заключил Мауриньш. – Опыт партии доказывает, что каждый риск должен быть оправданным. Сейчас потерпеть поражение было бы не просто неудачей. Десятки тысяч колеблющихся потеряли бы веру в силы революции. Разумеется, я не хочу сказать, что это решение принимается раз и навсегда. Если изменятся обстоятельства, может измениться и решение вопроса. В настоящий момент самое важное – множить ряды боевиков, превратить их в настоящую армию революции… А теперь – насчет Атамана.

– Я уже сказал – таким не место среди нас! – сказал человек, который только что горячился, но на этот раз уже более спокойным голосом.