Это бывало по вечерам. А сейчас, ранним утром, по улицам пробегали люди с портфелями, шли рабочие на мельницу, проезжали грузовики с кирпичом.

С месяц назад неподалеку от Митиного дома начали разбирать старую церковь. Побелевшие от времени и извести кирпичи возили в центр города, где строился большой Дом культуры. По воскресеньям лебедянские жители выходили на строительство в помощь рабочим, и к понедельнику беспорядочная куча церковного лома значительно уменьшалась, а стены Дома культуры становились чуточку выше.

По воду Митя решил сбегать к тем лознякам, где ребята обычно удят рыбу.

Дон был совсем спокойный; в чистом утреннем воздухе отчетливо слышны были звуки, доносившиеся с противоположного берега; две женщины на том берегу полоскали белье, стучали вальками по большому камню; парнишка загонял корову в воду, чтобы обмыть ей задние ноги; корова не шла; старик ковшом вычерпывал воду из плоскодонки, лодка позванивала цепью; на далеком шоссе, почти у самого горизонта, пофыркивали грузовики зерном, которое егозили со всего района к элеватору.

Ничего необычного в этом для Мити не было, но сегодня, как и во все последние дни, он видел окружающее совсем другими глазами: «Я уеду, — думал он, — а тут всё так и останется. Как же это?»

Всё окружающее — и река, и небо, и поля так сроднились с ним, что ему казалось невозможным их существование без него. И хотелось ему захватить в свое далекое путешествие, в ту неизвестность, которая его ждала, всё, что он видел вокруг, и тогда ему ничего не страшно.

— Проспал, — сказал Витька, когда Митя подошел с ведрами к ребятам.

Митя сел, спустив ноги с высокого берега.

Кроме Витьки, рыбачили еще двое Миша Зайцев — восторженный паренек, самый младший из этой компании, и Володя Петренко, приехавший к родителям на каникулы из Рязани, где он учился в ремесленном.

— Ох, Митя, у меня сейчас окунище брал! Во! — захлебываясь, сказал Миша Зайцев.

Он стоял по колено в воде, губы его побелели от утрешнего холода, тело подрагивало мелкой дрожью; но глаза сияли азартом.

— Врет, — заметил Витька. — За корягу зацепилось, а он говорит — окунь. У него вообще брать не будет: он на червя ловит, а надо на кашу.

Витька вытащил свою удочку, поплевал «на счастье» три раза на наживку и снова забросил.

— Ну, когда едешь? — спросил Володя Петренко.

— Завтра.

— Не боязно?

— Да нет, — чего бояться? — устроюсь.

— Между прочим, если у тебя там ничего не выйдет, ты валяй к нам в Рязань. У нас люди нужны.

— Нужна ему твоя Рязань, когда человек в Москве будет! — заикаясь, сказал Витька.

— Клюет, клюет! — закричал Миша Зайцев. — Ребята, сейчас, честное слово, как дернуло! Голавль брал!

На его крик даже не обернулись.

— А по-моему, — сказал Володя, — какая разница в каком городе жить. Мне, например, пока и Рязани хватает. А закончу ремесленное, поеду, куда захочу.

— Очень-то не разъедешься, — заметил Витька. — Куда пошлют, туда и поедешь. Не захочешь, а подчинишься.

— А я возьму и захочу.

— Как это захочешь? А если скажут — на Сахалин?

— Ну и я захочу на Сахалин.

Витька, полуоткрыв рот, придумывал очередное возражение и, ничего путного не придумав, сказал:

— Конечно, какая у кого точка зрения.