|
Прочие неприятности, включая капризы стихии и вражеские ядра, можно было даже не принимать в расчет. Почему же тогда он каждый раз, не проведя на берегу и недели в обществе жены и сына, начинал смутно тосковать по обжигающему лицо дыханию свежего ветра, смешанного с солеными брызгами, по ограниченному пространству шканцев и крошечной капитанской каюте, где только и мог он ощущать себя полновластным хозяином, по тем самым сухарям и солонине и неумолчному скрипу снастей и деревянного корпуса, похожему в чем-то на баюкающее пение сверчка за деревенской печкой? Любит ли он море? Нет, на этот вопрос никак нельзя было дать однозначный ответ. Зато Хорнблоуэр точно знал, что штабная работа не для него. Одна только мысль о том, как будут зубоскалить за его спиной коллеги по новой службе, втихомолку подшучивая над его бедностью, отсутствием титула, независимостью характера, которую неизбежно сочтут высокомерием, над его потертым мундиром и фальшивым золотом эполет, была для него невыносима. Когда-нибудь, быть может, он и станет своим в этом ограниченном мирке «придворных моряков», но произойдет это не раньше, чем его будущие заслуги перевесят все остальное. Иначе, его просто сожрут или выкинут прочь, как чужеродное тело. На своем веку Хорнблоуэр повидал немало адмиральских «любимчиков». Они образовывали особую касту, со своими законами, обычаями, манерой поведения и даже своим жаргоном, непонятным для непосвященных. Он никогда не смог бы вписаться в их круг. Да и что греха таить, жило в глубине души Хорнблоуэра свойственное всем настоящим морякам чувство жалостного презрения к «штабным крысам», этим лощеным красавчикам, отирающимся поближе к начальству и держащимся подальше от передовой. Мария пришла бы в полный восторг, прими он сейчас предложение Барроу, означающее, помимо всего прочего, свободный доступ ко двору и открывающее перед ним двери лучших домов Англии. Снобизм всегда был присущ как Марии, так и ее матушке, хотя обе достойные леди наверняка ужасно обиделись бы, посмей кто-нибудь на это намекнуть. Бедная Мария! Она никогда не узнает, как близка была к осуществлению ее голубая мечта.
— Люблю ли я море? — повторил он вопрос. — Не могу сказать, сэр. Но я не хотел бы узнать ответ, оказавшись отлученным от него. Поймите меня правильно, м-р Барроу, и не осуждайте за мое решение. Меня не примут там и не поймут здесь. Я умею служить, но не прислуживать. Дайте мне лучше корабль и отправьте куда угодно, хоть в Кадис, хоть к антиподам. — Что ж, это ваш выбор, м-р Хорнблоуэр, — развел руками Барроу, но тон его заметно смягчился. — Я вас понимаю. И все-таки жаль, что вы отказались. Мы могли бы в будущем неплохо сработаться. Должность адъютанта Первого Лорда заключается не только и не столько в умении «чесать спинку», как вы выразились. Но не будем об этом. Я уже говорил, что у м-ра Марсдена появились сомнения в необходимости вашей миссии. Мои аргументы его не убедили, остается надеяться, что вам повезет больше, если, конечно, вы искренне считаете угрозу Англии по-прежнему опасной, пусть даже отсроченной на какое-то время. В последней фразе скрывалась спасительная лазейка. Можно было спокойно заявить, что он, тщательно все обдумав, присоединяется к мнению мистера Марсдена и больше не считает настоятельно необходимым прибегать к крайним мерам, каковой, несомненно, можно было считать засылку в Испанию шпионской группы с очень специфическим заданием. Но будет ли он при этом до конца искренен? В этом Хорнблоуэр сильно сомневался. Что толку загонять болезнь внутрь, делая вид, что все прекрасно, если рано или поздно она все равно вырвется наружу? Наполеон разобьет австрийцев и опять устремит взор на Британию, а Вильнев в Кадисе приведет флот в порядок и выйдет в море еще более опасным, чем сейчас. Нет, нарыв надо вскрывать сразу, пока он не прорвался. И кроме него сделать это некому, хоть и не лежит душа. |
