В этом даже самой себе было стыдно признаться. С чего? Парень видный, Симка к нему льнет, как к сроднику какому, четвертной билет отвалил, как и не деньги – облагодетельствовал, да еще и с мельником, с брюхатым идолом, сам договорился и корову пригнал. Все хорошо – так нет. Не лежит к нему душа.

Неласковый он.

Даже не то, что неласковый, а не по-людски у него все. И делает-то все не по-людски, и говорит-то… Не плохо, нет, а… чудно как-то. Строго. Но не как в скиту. И не то, что по-барски. Баре – тоже люди, сколь их видела-то: и любиться, и ругаться горазды, а он… чего это Симка нашел-то в нем?

Хотя – тут спору нет, тут он по-доброму. Симку иногда родной матери не понять, а Егорка только взглянет – и сразу догадался. Даже, вроде, советуется с Симкой-то – спрашивает о чем-то, рассказывает что-то – и все этак вполголоса, чтоб только Симка и слышал… И это Матрене тоже не нравилось.

Какие это у Симки тайны-секреты от родной матери завелись? Да еще с парнем таким… на что ему Симка – дурачок, да и маленький? О чем они с ним говорить могут – взрослый парень с парнишкой по тринадцатому годочку, да еще и убогоньким?

А они корову обустроили, лошадь мельнику отвели, возвратились уж на вечерней заре, веселым-веселешеньки, поставили самовар, развели чаи да сахары… Егорка на скрипке играл – да и песни-то у него не нашенские, ровно что по сердцу царапает, а Симке и любо. А то еще принялся глупости болтать, Симку забавлять – и их смех за столом отчего-то Матрену разозлил. Она еле допила чашку чаю с молоком и засобиралась спать.

А лучше было бы пойти в трактир. Чай-то не согреет так, как водочка… а из-за Егорки неловко было. Что ж потом… придешь пьяная… а то и с гостем каким… Симке ништо, а Егорка… как зыркнет, небось…

– Что ж, Егорка, со мной, что ли, стелить тебе? – спросила, устраиваясь.

Зря спросила. Взглянул своими зелеными глазищами – как холодной водой окатил. Ажно передернуло. А сказал просто, совсем просто, будто и не смотрел этак:

– Не заботься, Матрена, ни к чему это. Я тебя не стесню, я так, на лавке – бродяга ко всему привычный, чай, сама знаешь.

Матрена и полезла на печь. А в душе у нее что-то делалось – то ли обида, то ли злость, то ли стыд, не разберешь сразу.

Думала, без сугреву долго засыпать будет, а – как легла, так и нырнула в сон, как в омут. И до самого утра более ничего не видела и не слышала.

Дождь пошел к ночи.

Егорка и Симка сидели в обнимку на лавке у печи, слушали. Слышно было, как лучина трещит, как обламывается, падает и шипит в кадке с водой, как рыжие тараканы шуршат да мыши возятся в подполье, как кричит сверчок, как на Симкиных коленях мурлычет Муська да дождь стучит по стеклу и царапает бревенчатые стены.

Ясный вечер был, золотой… откуда дождь натянуло?

Для того, чтоб друг друга понимать, им уже не нужны были слова. За этот день Егорка окончательно научился слышать голос Симкиной души – внутри он не задумывался и не заикался, лесной дар давался Симке куда как легче человечьей речи.

«Ты на мамку не обижайся, – читал Егор по раскрытому сердцу. – Мамка не плохая, это только кажется так. Она только слабая и бессчастная. Ей бы и браги не пить, а она водку с мужиками пьет – вот у ней душа-то от водки будто смытая… Раньше-то она много понимала, особливо – когда трезвая, а теперь вот ничего понимать не может… Разум ей сожгла водка-то…»

Егорка кивнул, чуть отстранил Симку от себя, взглянул в его лицо, в ярко-голубые глаза, отражающие маленький кусочек огня – улыбнулся грустно.

– Немного у тебя радости было, да, Симка-Серафим?

Симка ответил нежной улыбкой.